Марьяна Куприянова – Горбовский (страница 9)
…мужчина открыл глаза и сдавленно выдохнул. Лицо его было в испарине. Еще несколько секунд он лежал без движения, не вполне осознавая, что уже выпал из сна и находится в другом месте.
События, происходившие несколько мгновений назад, казались гораздо более реалистичными. Цепенящее отчаяние постепенно стало сходить на нет. Спустя минуту Горбовский мог разжать кулаки и пошевелить затекшей шеей. Простынь была смята в гармошку от беспокойного сна, одна подушка лежала на полу – мужчина ворочался, силясь проснуться, но не мог вырваться из тисков коварного капкана подсознания.
Лев Семенович сел в постели, откинув одеяло, вслепую протянул руку и взял со столика наручные часы. Было обычное время, когда он поднимается на работу.
В ушах еще отдавало грохотом лопастей, но он становился все тише и тише, неохотно отступая перед звуками реальности и позволяя забыть, стряхнуть с плеч тяжелое предчувствие неизбежности. Горбовский поднялся, раздвинул шторы и приоткрыл окно. Прохладный воздух весеннего утра робко проникал в комнату, еще населенную душными призраками ночных кошмаров.
Уже много лет – один и тот же сон в различных вариациях, и от этого нет спасения, кроме работы.
Почесав волосатую грудь, Горбовский подавил зевоту и поплелся в ванную. У зеркала, выпятив подбородок, он коротко осмотрел и ощупал зеленоватую щетину, обозначившуюся за ночь, но решил пока не бриться. Собственный внешний вид мало его интересовал. Запавшие от усталости, поблекшие глаза, окруженные, как очками, желтовато-коричневой тенью, четко выступающие скулы, резкая линия тонких бесцветных губ – все придавало его лицу осунувшееся выражение и еще больше старило его, хотя он и так был немолод.
Проведя ладонью по серебристым вискам, Горбовский замер перед зеркалом и со странным выражением заглянул себе в глаза. Он хотел бы спросить себя о чем-то, но за много лет задал уже все вопросы, которые мог, и не получил ни одного ответа. Больше не было смысла ни спрашивать, ни обвинять, ни требовать справедливости. Оставалось угрюмо молчать и с головой уходить в работу, чтобы ничего не вспоминать.
Во взгляде, которым он награждал себя каждое утро, была неумолимая жестокость и неприязнь к собственному «я». Горбовский не был самовлюблен или эгоистичен. Он относился к самому себе с той же холодностью и безжалостностью, что и ко всем окружающим людям. И никогда не исключал себя из списка тех, кого следует ненавидеть и презирать по определению.
Этим утром Горбовский чувствовал себя морально разбитым даже более обыкновенного. События сновидения хоть и выветрились из памяти, но изнутри настойчиво продолжали обволакивать сердце пальцами из ледяного желе. Лев старался не обращать внимания на болезненный холодок в груди, так как считал непозволительным поддаваться слабости и не прощал себе беспокойства о собственном самочувствии.
Однако легкая апатия все же одолела Льва Семеновича. Так и не натянув ни домашних штанов, ни даже рубашки, мужчина отправился на кухню, чтобы закинуть в себя хоть что-нибудь перед долгим рабочим днем. Ему хотелось поскорей уйти из дома на ближайшие двенадцать, а то и тринадцать часов, на две смены, чтобы не было и минуты думать о чем-то постороннем.
Уже более десяти лет он поступал именно так, поэтому любой человек, знавший его в качестве коллеги, мог бы без колебаний заявить, что у Горбовского, видимо, совершенно не остается свободного времени, что он живет на работе и не имеет личной жизни. И все это было чистейшей правдой! Однако Лев Семенович поступал более чем осознанно. Он давно избрал такой образ существования, позволяющий без остатка отдаться делу, которому семнадцать лет назад, в переломный момент жизни, решил посвятить себя.
Перед самым выходом из дома Горбовский случайно обратил внимание на фотографию в прихожей. Изображение в деревянной рамке висело здесь уже столь долгое время, что глаза привыкли к нему и практически не различали на фоне обоев. На фото был запечатлен молодой Лев и совсем еще девчонка Алена, держащая на руках полугодовалого ребенка. Молодые родители сияли от счастья и прижимались друг к другу. Они словно уже тогда ощущали, что их может разлучить нечто намного более могущественное, чем их чувство друг к другу, – судьба.
Час спустя Горбовский вихрем летел по первому этажу института, игнорируя приветствия коллег и студентов. В стенах учебного заведения он всегда менялся в худшую сторону, но только внешне. Внутренне он не мог поменяться: хуже там быть уже не могло.
Весь будто выточенный из дерева, прямой, твердый, на негнущихся ногах, он шагал быстро и размашисто, словно в гневе. Короткие темные волосы, белые на висках, были похожи на щетку ежовых иголок. Резкие, словно углем выведенные на белой бумаге черты лица напоминали резьбу по дереву, что наводило на мысль о древних идолах, которым приносили жертвы. Тонкая и прямая, как лезвие, полоска бледного рта почти не выделялась, пока он не начинал говорить.
Студенты, как всегда, ждали его в полном составе. Он порывисто ворвался в помещение, и ветром открыло несколько тетрадок – все было как обычно. Первая ассоциация, которая возникала у Горбовского при виде забитой аудитории, была связана со способностью простейших образовывать колонии. Ему представлялось, что он читает лекцию большому скоплению амеб или других одноклеточных, и поэтому информация, которую он давал им, была в крайней степени понятна и легко усваиваема.
Он специально не завышал мнения о студентах, наоборот, максимально занижал его, чтобы даже самые безнадежные уходили с его лекций хоть с небольшим запасом знаний. Притом он никогда бы не признал, что таким образом проявляет свое небезразличие к интеллектуальному росту обучающихся.
Такой подход не только облегчал его преподавательские часы, но и действовал. Несмотря на эмоциональную сухость и порой невыносимую официальность лекций, студенты понимали восемьдесят процентов данного им материала, разложенного чуть ли не на молекулы. И долго еще они дословно помнили большую часть того, что произносил уверенный и сухой голос того самого Горбовского.
Лев Семенович изначально установил между собой и студентами непреодолимое ментальное расстояние и сократил все контакты до минимума. Читая лекции (практические занятия вел другой преподаватель), он никогда не смотрел на кого-то конкретно. Но если кто-то и пересекался с ним взглядом по жестокой случайности, этому студенту казалось, что он видел два тлеющих красных угля на темной остывшей золе, и некоторое время ощущение ожога не оставляло его.
Впрочем, все избегали смотреть Горбовскому в глаза – боялись разгневать или напроситься на унижение. Точно так же не принято смотреть в глаза хищникам – это может спровоцировать нападение, заставив их чувствовать конкуренцию. К тому же во взгляде Горбовского была слишком большая палитра чувств: от гнева и презрения до печали и разочарования. Их смесь была так непривычна, так непонятна и так отталкивающе воздействовала на людей, что многие просто не хотели видеть этих глаз, потому что не понимали, чего они требуют, и требуют ли вообще, или приказывают, или ненавидят, или умирают от чего-то.
Три занятия прошли незаметно для самого Льва Семеновича. Вычитывая материал, он порой неосознанно углублялся, слой за слоем раскрывая основы молекулярной биологии вирусов как раздела общей вирусологии. Багаж его знаний, пожалуй, нельзя было бы уместить в какой-либо иной голове. Горбовский страстно любил свое дело, и не было области в этом разделе микробиологии, которая бы до сих пор оставалась неподвластна его недюжинному уму во всех своих аспектах и специфических особенностях.
В два часа дня Лев Семенович отправился на обед. В столовой он сидел один, что естественно, так как отношения его с коллективом тоже были далеко не радужными. Особенно после решения о комиссии, принятого несмотря на его яростный протест.
Горбовского до сих пор коробило при одной мысли о том, что в лаборатории может появиться посторонний человек, лишний и бесполезный винтик в давно отлаженном и четко работающем механизме. Он был уверен, что все сразу пойдет наперекосяк, и не собирался допустить этого.
Глава 6. Девятьсот девятый
По пути из институтской столовой в здание НИИ Горбовский уже предвкушал – вот-вот он окажется там, где чувствует себя как рыба в воде, где знакома каждая полочка и каждая колбочка, где кресло, стол и микроскоп – самые родные сердцу вещи. Он обожал свою лабораторию и подсознательно считал ее вторым домом, который был ему милее неуютной маленькой квартиры, где он коротал ночи и не более того.
Лев Семенович вошел в проходную и направился к своему шкафчику. Там он переобулся в стерильные мягкие ботинки и накинул на плечи специальный лабораторный халат. На лестнице он встретил пару знакомых из секции генной инженерии и поздоровался с ними коротким сдержанным кивком. Если в институте, среди студентов, Горбовский ожесточался и весь напоминал дикобраза, то в НИИ он немного смягчался. Здесь он контактировал с умными и адекватными людьми. Вместо того, чтобы открыть дверь всем корпусом и ворваться внутрь, как получалось в институте, здесь мужчина входил в помещения, как обычные люди, а не как порыв урагана.