Марьяна Куприянова – Горбовский (страница 8)
– Тебя волнует то, почему он такой? – предположила тетя.
Марина задумалась и…
– Нет, что ты! – резко ответила она, уже понимая, что врет.
– Зачем обманывать тетю? Словно я не пойму, осуждать начну.
– Просто я задумалась и испугалась, что это и правда может быть так. Но пока что я сама не понимаю, что меня тревожит. Надеюсь, не то, что ты сказала.
– В этом нет ничего постыдного. Каждый человек рано или поздно задается вопросом, в чем корень того или иного зла…
– Мне не стыдно, мне противно, – прервала Марина, – это разные вещи. Я снова и снова вспоминаю о нем, несмотря на то, что мне это омерзительно. Хотела бы прекратить думать о нем и обо всей этой ситуации, а не могу. Словно болючая заноза засела под кожей… Меня просто тошнит от этого.
– Вот что: тебе надо отвлечься. Найди что-нибудь, что сумеет заглушить эти ощущения.
– Надеюсь, само пройдет. Мне надо быть более терпеливой.
– Марин, ты такая впечатлительная! Как бы чего не вышло…
– Что ты имеешь в виду? – прищурилась Марина.
– Да нет, ничего, не забивай голову. Это не имеет значения, к тому же я не хочу сглазить.
– Ладно, я уже подхожу к дому.
– Хорошо, родная, позвони, когда сочтешь нужным.
– Позвоню, – пообещала Марина, замедляя шаг.
– Люблю тебя. Миритесь с Леней – это самое главное.
– Знаю. И я тебя.
Марина сбросила звонок и спрятала сотовый в карман. В нерешительности постояла у входа во внутренний дворик, переминаясь с ноги на ногу и периодически сжимая кулаки. Затем шагнула внутрь и направилась к детской площадке. Там, под цветущим розовым деревцем японской вишни, стояли новенькие ярко-зеленые качели. Марина села на них, подхватила ноги и стала легонько качаться, глядя перед собой и силясь очистить голову от ненужных мыслей. Ветерок приносил дурманящий запах сирени из соседнего двора.
Через полчаса из подъезда вышел отец. Должно быть, увидел дочь с балкона, пока курил, и теперь спустился (так и планировала Марина). Он медленным шагом подошел к девушке и встал напротив. Во всей его фигуре, рослой и крепкой, сейчас ощущалась приглушенная вина и скрытая неуверенность. Он прокашлялся, намекая на свое появление.
Но Марина не подняла глаз. Она глубоко ушла в себя, внутри нее сейчас происходили глобальные по масштабам процессы, в ней развертывались и угасали целые морально-философские вселенные, сияющие мириадами звезд и планет. Марина не видела ничего перед собой, поглощенная созерцанием этого действа, пока отец не вытащил ее из бессознательного космоса.
– Чего это ты тут сидишь, домой не заходишь?.. – спросил он странным, не своим голосом.
В этой интонации ощущалась готовность со всем смирением принять обжигающий, обвиняющий, карающий взгляд дочери, которого он, несомненно, заслуживал; и узнать в нем взгляд женщины, которая ушла от него, оставив ребенка, но все еще была любима, и ужаснуться этому дьявольскому сходству, и обрадоваться ему. Точно так же, как Леонид Спицын обожал и презирал бросившую его жену, он любил и ненавидел свою дочь, похожую на мать и внешне, и характером, хотя матери даже не помнившую.
Одним своим существом дочь напоминала отцу о сердечной трагедии, которую ему пришлось пережить, и он бросался из крайности в крайность, проецируя на Марину свое противоречивое отношение к бывшей жене. Он был готов презирать беглянку, срываясь на дочери по мелочам, и в то же время готов был простить ее, если она вернется – в этом настроении Леонид обычно шел мириться.
Любимая женщина покинула его, но не полностью – она оставила большую часть себя в их общем ребенке. Щедро, но недостаточно. Марина не помнила мать и не видела ее фотографий (благодаря стараниям Леонида), а поэтому даже не догадывалась о том, что невольно напоминает ее почти каждым своим движением или взглядом, иначе поведение отца стало бы более понятно, и было бы легче принять все обидные слова, которые он в исступленном гневе бросал дочери в лицо, как огненные комки.
…Марина очнулась от думы и подняла испуганные глаза на отца. Он понял, что дочь не собирается его обвинять, что она
– Почему люди так жестоки? – потерянным голосом спросила Марина, глядя в пустоту.
– Потому что несчастны, – без раздумий ответил отец, не сознавая, до чего был прав не только на счет себя.
Глава 5. Кошмары
Кругом, покуда видели глаза, тянулось море зеленой травы и бесконечность синего неба.
Пейзаж простирался до самого горизонта, в какую сторону ни повернись, но не вызывал уныния своим однообразием. Даже наоборот – великолепное буйство чудилось в игре всего лишь двух оттенков, таких ярких и сочных, таких концентрированных, что в душе любого человека зарождалась самозабвенная радость и страсть к жизни, желание дышать полной грудью и быть счастливым несмотря ни на что.
Мягко шелестела высокая трава, касаясь рук и перекатываясь крупными волнами от свежего ветра. Значит, где-то рядом вода, подумал Горбовский и тут же услышал детский смех. Он обернулся и увидел бегущего ему навстречу мальчишку, лишь русая голова которого мелькала над травой.
– Там речка, папа! Настоящая речка! Пошли с нами! – задорно крикнул мальчик и обнял отца за ногу.
Горбовский привычным движением прижал мальчугана к себе, затем с легкостью поднял на руки.
– А где мама? – спросил Лев, ощутив первое прикосновение смутного беспокойства.
– Там! – мальчик протянул ручку и положил голову на плечо отца. Так он чувствовал себя как за каменной стеной, и Горбовский был необъяснимо горд этим. Он обожал сына, как только может обожать родитель своего ребенка, а может, даже больше.
Кирилл сопел у него на груди, крепко обнимая за шею, пока они шли к реке, и в этом было какое-то безграничное, необъяснимое, первобытное счастье. Горбовский держал мальчика одной рукой, а другую не отрывал от переливающихся зеленых волн. Ему казалось, что все это он уже когда-то пережил, но чем все кончилось, никак не мог вспомнить. Сейчас он только смутно ощущал, что ему нужно найти жену, иначе произойдет нечто…
Мальчишка первым заметил женскую фигуру у реки, проворно соскочил на землю и помчался к маме. Горбовский ускорил шаг, понимая, что идет к неизбежному, но и не в силах остановиться.
Даже издали молодая женщина была сказочно красива. Ветер развевал ее пшеничные волосы, речная вода омывала стройные ноги, легкий светлый сарафан колыхался, облегая фигуру то с одного бока, то с другого, но так и не очерчивая точного силуэта.
Она обернулась, заметила Льва и тепло улыбнулась ему. Горбовский почувствовал, как слабеют колени, застыл в немом изнеможении. Он не мог оторвать от нее глаз, как и в первый раз, когда увидел ее. Кирилл подбежал и обнял мать, но тут же отлип от нее и полез плескаться в воду. Он был так неуловимо, так славно похож и на нее, и на Льва, что сердце замирало в истоме.
– Лева, иди сюда, – позвала эта женщина, и голос ее манил и очаровывал подобно песням сирен, сгубившим сотни моряков.
– Алена, – сказал Горбовский и словно поплыл навстречу ей. – Алена…
Каждое слово отзывалось долгим, затихающим эхом.
– Смотри, какая здесь чистая речка, – простодушно сказала она, протягивая руки к мужу.
Молочно-голубые ее глаза мягко светились неподдельно чистым чувством, и улыбка сияла, и волосы мерцали, и кожа слепила белизной. Горбовский обеими руками прижал молодую женщину к себе – ему не верилось, что он обладает таким сокровищем. Та приглушенно рассмеялась, уткнувшись лицом ему в грудь.
– Лев, прекрати, – она наигранно отстранялась и с озорным выражением смотрела на него, и он смотрел на Алену во все глаза и никак не мог насмотреться, и никак не мог поверить.
Она шутила с ним, не понимая, что скоро все это кончится, растрачивая бесценные моменты на всякую мелочь, и лишь Горбовский был серьезен, он почти все вспомнил и понял…
– Мам, смотри! – воскликнул Кирилл, указывая пальцем на небо.
Горбовский знал, что именно сейчас увидит. Он стиснул жену и позвал:
– Сынок, иди сюда, скорее.
– Лев, что такое?
Теперь Алена не отстранялась – ей тоже было страшно. Пространство наполнилось глухим рокотом, и рядом возник огромный серо-зеленый вертолет. Зловеще зависнув в воздухе, он создавал порывы ветра, пригибающие траву к земле. С Алены практически срывало сарафан.
– Я боюсь, – прокричала она, и крик утонул в грохоте несущего винта.
Вертолет стал снижаться. Горбовский почувствовал, что у него снова хотят отнять родных, и сознание помутилось от гнева. Ему не впервые было так страшно, он боялся за жизни близких, но точно не за свою.
– Бегите, – крикнул он жене и сыну, подталкивая их себе за спину. – Бегите со всех ног.
Тут начиналось самое страшное. Алена и Кирилл внезапно падали на землю, лица их сковывали гримасы ужаса, и Горбовский начинал кричать, но не слышал себя из-за проклятого вертолета. Он знал, что сейчас они умрут, и не мог сдержать рыданий, рвущихся из горла.