Марьяна Куприянова – Горбовский (страница 11)
– Второй раз уже кормили? – вклинился Горбовский.
– Тойво кормил, он у нас сегодня как служаночка носится по лаборатории, – ответил Гордеев, и тут же, без перехода, продолжил спорить с Гаевым, – научная новизна, коллега! Все дело в новаторстве! Всех, кто его проявляет, закидывают камнями! А, между прочим, когда-то было безумием опровергать то, что Земля плоская! Не будь дикарем и признай, что рано или поздно приходят люди, которые предлагают абсолютно иной способ решения насущного вопроса, и через сто лет этих людей признают гениальными!
– Но сначала их сжигают на костре, – между делом заметил Лев Семенович.
– Колеснику далеко до этого, – отрицал Гаев. – Он отвергает труды гениальнейших ученых, закрывает глаза на аксиомы микробиологии, ему плевать на научное наследие, на котором базируются все современные прин…
Дальше Горбовский уже не услышал, потому что вышел в одну из трех дверей, уводящих из лаборатории, прихватив личный блокнот наблюдений, и оказался в виварии. Здесь находилось множество боксов с подопытными, стоящих друг на друге: крысами, морскими свинками, хомяками, кроликами, даже собаками. Выстроены они были так, чтобы образовывать между рядами длинные узкие проходы.
Особого шума здесь не было, впрочем, как и запаха, ведь современное оснащение боксов включало в себя и звукоизоляцию, и фильтрацию воздуха, и ультразвуковую чистку. Легкой поступью Горбовский направился к той клетке, где коротала свои дни черная крыса под опытным номером 909.
Три дня назад Лев Семенович инфицировал девятьсот девятого штаммом «Lyssavirus» и ровно через двенадцать часов инкубации вколол ему собственную сыворотку 201-С. Особь стала медленно идти на поправку. Анализ крови показывал, что ее собственные клетки ведут активную борьбу, но истребить вирусные частицы полностью не могут. Все осложняется тем, что даже единственный выживший вирион вновь разрастается и подчиняет себе иммунную систему. Нужна вакцина, способная убить вредоносные частицы, пока те не сломали иммунный механизм, не убив при этом саму особь и не навредив ей. Пока что такой вакцины найдено не было.
Девятьсот девятый смирно сидел в уголке одной из пластиково-металлических камер, которые по старой советской привычке назывались клетками, хотя давно ими не являлись. Черно-красные глаза крысы казались мутными и слегка озлобленными. Животное судорожно дышало, и отсвет встроенной в камеру лампы переливался на гладкой черной шерсти.
Горбовский нажал на кнопку инфракрасного сканирования, сверил результаты со вчерашним днем и записал их в блокнот резким непонятными почерком. Положение девятьсот девятого заметно ухудшилось. Горбовский предполагал, что минимум через три дня в организме животного произойдет лизис, и вакцина проиграет вирусу.
– Эй, девятьсот девятый, – Лев Семенович тихонько постучал по стеклу, но крыса не обратила внимания, все так же содрогаясь, будто в ней происходило нечто, стремящееся вывернуть ее наизнанку, – держись, я в тебя верю.
Он выпрямился и захлопнул блокнот. На самом деле ему не было жалко бедное животное – на его глазах за все время, что он работал, от инфицирования погибло достаточно много живых организмов, включая людей, чтобы к этому выработался психический «иммунитет». К тому же Лев Семенович был не того склада характера, чтобы сожалеть о закономерном итоге существа, которое изначально выращивалось для лабораторных опытов. Смерть подопытных была для него настолько же привычным и неотвратимым явлением, как дождь.
Горбовского интересовало только то, насколько успешен окажется изобретенный антивирус. Ради этого он работал –
Много лет назад он пошел обучаться в институт микробиологии с одной установкой – спасать людей. Это стало его кредо, его щитом, эта цель помогла выжить ему самому. Он давно позабыл, что работает не покладая рук ради людей и только ради людей, которых в течение профессиональной деятельности отвык считать чем-то важным.
Разработка вакцины и прочая работа вирусолога стала для него машинальным, автоматическим занятием, без которого не проходило и дня, без мысли о котором уже не обходилось. Если бы его сейчас спросили, зачем он этим занимается, он бы глубоко задумался и обнаружил странный парадокс. Семнадцать лет назад он поклялся себе, что отныне будет помогать людям, сейчас он занимался этим упрямо и успешно, но напрочь позабыв свою клятву, которая и привела его на поприще вирусологии.
Проверив общее состояние вивария, систему биоконтроля и камер, режим температуры, вентиляцию, наличие корма и воды, Горбовский вернулся в лабораторию. Почти всегда, когда он входил туда, он заставал разговор коллег на самом интересном и непонятном месте. Было слышно, что Тойво вернулся со склада, а значит, уже не могло быть тихо.
Тойво Ли Кан был, как бы это попроще сказать, был китайцем. И не просто китайцем, а китайцем, плохо понимающим национальную самобытность русского языка, но до жути любящим русские пословицы и поговорки, смысл которых зачастую знал лишь поверхностно либо искаженно. Естественно, это создавало уникальный комический эффект. И, разумеется, за это Тойво и любили. Работником он был хорошим, ответственным, серьезным, со своей должностью справлялся идеально, но всерьез его никто не воспринимал по причине мягкого характера и детской наивности.
Горбовский направился к своему столу. Увлеченная троица его не заметила.
– А вот если бы наш Горбовский не упирался рогом, этим летом мы могли бы работать бок о бок с парочкой студенток. Понимаешь, о чем я, Ли? – говорил Гордеев.
– Работать, студенты, – повторил Тойво понимающе, – молодые? – он возился с новым фильтром Шамберлана-Пастера, которых во всем НИИ было дефицитно мало.
– Да-да, девушки, понимаешь? Красивые.
– Это хорошо, – сказал Тойво.
– Да уж ничего плохого, – заметил Гаев, глядя в микроскоп, – только Горбовский не хочет. Думает, здесь начнется бардак.
– Считает, что женщине не место в науке, – добавил Гордеев, – как жаль!
– В науке, может, и не место, но в научно-исследовательском институте можно и завести несколько.
– Наверное, это правильно. Баба с возу – меньше навозу, – заметил Тойво с очень серьезным выражением лица.
Гаев и Гордеев коротко переглянулись. Раздался взрыв хохота. А когда они заметили Льва Семеновича, смех стал неудержим. Слава отстранился от окуляров, снял очки и стал протирать глаза от слез, Саша просто закрывал рот одной рукой, не прекращая гомерически хохотать, шумно всасывая недостающий воздух вместе с ладонью. Горбовский спокойно опустился за свой стол, включил компьютер. Ему не было смешно – он слышал подобное уже сотни раз. Ли Кан тоже не смеялся, он был растерян и не понимал, где ошибся.
– Что? Что я не так… сказать? – волновался он.
– Все… все правильно, – задыхаясь, произнес Гордеев, – верно же, Лев Семенович?.. Меньше навозу… господи.
– Да-а-а уж, это необходимо, так сказать, записать, и – в массы, – заметил Гаев.
– Тойво, будьте добры в ближайшие пять минут представить мне полный отчет по регистрации и проверке нового оборудования, – строго сказал Горбовский.
– Так, Лев Симонович, так, точно, – заговорил китаец, от испуга коверкая слова.
Спешно удаляясь в складское помещение, он все-таки спросил у Гаева, что он не так сказал. Гаев посоветовал ему почаще использовать русские пословицы и пообещал, что подарит идиоматический словарь Даля.
– А вы двое – потише тут, – посоветовал Горбовский. – Развращаете бедного Тойво.
– Ни в коем случае, – отнекивался Гаев, возвращая очки на место, – ни в коем случае. Кстати, с утра приходил Крамарь. Очень просил тебя зайти к нему, как найдется время. Говорит, у него есть «преинтереснейший экземпляр, который приведет Горбовского в восторг», конец цитаты.
– Завтра. Все завтра, – медленно произнес вирусолог, уставившись в монитор и скорее разговаривая сам с собой, нежели с коллегами, – нужно брать кровь на анализ у девятьсот девятого, пока он жив. Возможно, на основе ослабленных агентов инфекции, выработанных его организмом, удастся создать новую вакцину… более сильную… а еще проверить, заразна ли его кровь для других особей на данной стадии…
Гордеев и Гаев вновь переглянулись, взглядом сказав друг другу, что Лев Семенович снова забылся и говорит вслух, словно обращается к кому-то. Такое с ним бывает, когда он очень глубоко погружен в исследование и ни на кого не обращает внимания. Видимо, Крамарю действительно придется подождать.
Глава 7. Белоснежные перчатки
Утро было сумбурным, как и каждое утро 9 Мая в семье военного.
Марина встала рано, чтобы приготовить отцу плотный завтрак, ведь во время парада ему будет негде перекусить. Когда он проснулся, а проснулся он явно не с той ноги, выяснилось, что форма, вычищенная и выглаженная Мариной вчера, не устраивает его.
Пока Леонид Спицын завтракал, девушка, ни крошки не евшая, заново чистила ярко-синий мундир и протирала до антрацитового блеска черные высокие сапоги. Она не роптала – привыкла. Иной жизни она не знала – отец не мог без нее, и каждый год повторялось одно и то же. Марине казалось, что она уже много лет замужем.