Марьяна Куприянова – Горбовский (страница 12)
– Быстрее, Марина! – требовательно крикнул отец с кухни, – в девять утра я должен быть на месте!
Марина ответила, что все готово. Отец придирчиво осмотрел мундир и облачился в него не без помощи дочери. Он нервничал, и оттого, что старался это скрыть, нервничал ее больше.
– Перчатки, – коротко напомнил он, выправляясь перед зеркалом.
Марина сбегала в ванную и принесла отцу его сияющие снежной белизной перчатки, выстиранные вручную со специальным отбеливателем, от которого отслаивались ногти. Важнейшая часть парадной формы военного нуждалась в особом уходе. Спицын взял перчатки в руки, осмотрел и вдруг с силой швырнул их прямо в лицо дочери. Марина подпрыгнула от неожиданности, но не растерялась и поймала два белых пятна, пока они не упали на пол.
– С ума сошла?! – прорычал Леонид. – Ты хоть видела, какие они мятые? Хочешь, чтобы я в таких на парад пошел? Утюжить – бего-о-ом ма-арш!
Спешно удалившись, Марина безукоризненно выгладила перчатки, за пару минут успев возненавидеть их. Этот аксессуар, с таким презрением и раздражением брошенный ей в лицо, теперь вызывал у нее почти такое же отвращение, как любое воспоминание о Горбовском.
Старший лейтенант Спицын надел перчатки и щелкнул каблуками перед зеркалом, осматривая себя в полный рост.
– Ты подвезешь меня? – спросила Марина, по пятам следуя за отцом к двери.
– Еще чего. Я и так из-за тебя много времени потерял – могу опоздать. За мной вот-вот приедет служебная машина, а ты даже не одета.
– Естественно, ведь я все утро собирала тебя! – подавленно возмутилась дочь.
– Мне некогда. Иди пешком – не облезешь. Ты не участвуешь в параде, а на мне целый полк солдат, – строго ответил отец, взял фуражку и вышел.
Было без пятнадцати девять. Парад начинался в десять. Марина поплелась завтракать. К десяти она кое-как успела прибыть в центр города, но там уже собралось столько людей, что было не протолкнуться. Площадь оцепили, и вдоль оцепления выставили стражей порядка самых разных калибров – от рядовых до омоновцев.
Ажиотаж стоял колоссальнейший, и Марина, проникнувшись настроением масс, стала пробираться сквозь поток людей ближе к ограждению. Ей хотелось увидеть военный марш и прогон бронетехники. Конечно, с этого расстояния отца разглядеть практически невозможно, да и теперь не особенно хотелось.
Небо в то утро было удивительным: на одной половине громоздились темно-синие тучи на белом фоне, на другой вспучивались крупные кучевые облака, белоснежные в синеве; и нельзя было четко определить границу, где стороны смешиваются и плавно переходят одна в другую.
После минуты молчания в честь павших в Великой Отечественной Войне солнечный свет затмили ровные клинья вертолетов и истребителей. Тысячи людей стояли, запрокинув головы, рев железных турбин и несущих винтов военной авиации полностью заглушал говор тысячи ртов. Марину восхищало небесное шоу – все мощное и сильное, созданное человеком, было слабостью Спицыной и всегда приводило ее в восторг. В этом она унаследовала страсти и интересы родителя, с которым на самом деле имела намного больше общего, чем могла представить.
Много лет сосуществуя с отцом-военным, Марина научилась у него точности мысли и действий, расчету поступков, практичному складу ума, четкости слова, ответственности и целеустремленности. Мораль равнялась уставу, приказы не обсуждались, а выполнялись, и мир в своей основе был предельно прост, распадаясь на отдельные составляющие, словно иерархия военных чинов. Специально отец ничего не прививал – так сложилось самой собой, да и не могло сложиться иначе в отсутствие материнского воспитания. Ребенок всегда вырастает как продукт той среды и условий, в которых ему приходилось взрослеть.
Кончился марш, поехала бронетехника. Совершенно внезапно рядом с Мариной появился высокий и крепкий юноша, и толпа, сжимаясь к ограждению, сдавила их тела безжалостно и плотно.
– С праздником, – сказал Матвей.
– И тебя, – Марина постаралась отстраниться, но Бессонов успел стиснуть ее и не давал высвободиться. – Пусти, Матвей, ну? Не нужно этого.
– А помнишь, год назад мы вместе ходили на парад? Стояли с тобой вот так, в обнимку, и украдкой целовались. Помнишь, как нам было хорошо?.. – мечтательно спрашивал Матвей, не обращая внимания на сопротивление.
– Хватит, – рванулась Марина, – все кончено. И уже давно.
Но Матвей был намного сильнее, к тому же стоял позади, в выгодной для захвата позиции.
– Да ты успокойся. Не дергайся. Вспомни, как ты меня любила. Я даю тебе время вспомнить.
Марине было противно, но и слишком стыдно, чтобы звать на помощь в огромной толпе людей. Из-за шума бронетранспортеров на ее брыкания мало кто обращал внимание.
– Пусти. Хуже будет.
– Откуда ты можешь знать, насколько мне плохо без тебя? Хуже не будет, мне и так паршиво.
– Отпусти, мне это гадко.
– Нет. Я хочу обнимать тебя, как раньше. Я хочу быть с тобой.
– Я не хочу!
– Ну и что?
– Я не люблю тебя!
– Ну и что?.. – почти безумно спросил юноша.
– Да пусти же ты меня! – крикнула Марина и стала отчаянно вырываться, уже размахивая ногами и задевая людей.
Возню в толпе заметил солдат из оцепления. Покинув пост, он вошел в человеческое месиво, громогласно повторяя: «Дорогу, разойдись, разойдись!» Люди неохотно, но расступались перед человеком в форме, и тот быстро пробрался к нарушителям порядка. Увидев мужчину, Матвей разжал руки. Марина мгновенно развернулась и метко ударила его по лицу, затем сделала шаг назад, насколько это позволяла толпа. Бессонов схватился за нос и тоже отступил на шаг, но поток людей был слишком плотным, и сбежать не удалось. Солдат, не нуждаясь в прояснении ситуации, отстранил девушку себе за спину. В два шага он оказался около Матвея, схватил его за шиворот, встряхнул как следует и куда-то увел.
Стиснув зубы, Спицына покинула демонстрацию. Как она ни храбрилась, а теперь ей было действительно страшно.
Она хорошо знала Бессонова, знала, что если этот человек переступает черту, его уже нельзя остановить. И отныне эта черта пройдена, теперь-то точно надо начинать бояться и заботиться о своей безопасности. Матвей будет идти к своей бессмысленной цели любыми средствами. Он не сдастся вот так – это не в его стиле. Скорее он покалечит ее, лишь бы она не досталась кому-то еще. И самое плохое во всей ситуации в том, что искать защиты не у кого. Отцу до этого дела нет. А кто остается?.. Она одна, сама по себе. Извечно – сама по себе.
По пути домой Марина позвонила тете и обо всем рассказала. Изначально она не собиралась этого делать, но эмоции взяли верх. Та порывалась приехать, но Марина ее отговорила. Кое-как ей удалось подавить всхлипывания во время телефонного разговора. Бдительность тети удалось усыпить, но та всерьез настроилась позвонить брату и пообщаться с ним относительно безопасности племянницы. Разумеется, ничего хорошего Марине это не сулило, лишь очередную ссору с отцом, возможно, более тяжелую, чем предыдущие.
Леонид Спицын вернулся после полудня – веселый, добродушный. Он обнял дочь и потрепал за плечо, как ни в чем не бывало. Марина смотрела на него исподлобья, понимая, где корни внезапной отцовской заботы. Леонид любил дочь только будучи в приподнятом настроении, в остальное время он готов был всячески измываться над ней. Сейчас он находился в светлом расположении духа, и Марина предположила, что он выпил. Она не стала ему ничего рассказывать – ей просто было противно, и никакие кровные узы сейчас не могли спасти ситуацию.
– Вот что, – сказал Леонид, – мы с сослуживцами хотим отметить вместе, поэтому собираемся за городом на шашлыки.
Как и каждый год, добавила Марина про себя, а вслух сказала:
– Хорошо отдохнуть.
– Ты ведь не обижаешься? Подумай сама – как я могу взять тебя в абсолютно мужское общество, которое, к тому же, ближе к вечеру превратится в пьяных свиней?
– Я не обижаюсь, – отрезала Марина, и отец ощутил таинственный холодок в голосе, так напоминающем сейчас голос ее матери.
– А что я, собственно, оправдываюсь тут перед тобой, – прищурился он и сжал губы. Затем развернулся на каблуках и ушел.
Марина вздохнула с облегчением. Она была рада, что этот вечер проведет дома в одиночестве и сможет посвятить свободное время подготовке к комиссии.
Пока смутно, но девушка решилась. Сейчас она скорее склонялась к «да», чем к «нет», и сама не понимала, чем вызван в ней этот кардинальный перелом – перейти от позиции невмешательства к действиям. Возможно, бессовестной выходкой Матвея. Возможно, накаляющимися отношениями с отцом. Возможно, чем-то еще, что размыто и нечетко связано с Горбовским. Пока неясно. Но на всякий случай Марина решила готовиться, хуже от этого точно не будет. Знания не бывают лишними, а если все же с комиссией не сложится, подготовка поможет ей на экзаменах, да и в ближайшем будущем, когда предстоит работать по специальности.
Предстояло прочесть столько, насколько хватит времени, и запомнить наизусть столько, насколько способен мозг. Огромный объем материала не пугал Марину, а представлялся отличным способом убить сразу двух зайцев: сбежать из реальности и заполнить пробелы в знаниях.
Если в жизни что-то идет не так – загрузи себя работой. Труд вытащит из любой депрессии, развеет любое несчастье и сделает несущественными проблемы, изменит твое отношение к любой ситуации. Душа и ум обязаны трудиться, иначе человек погрязнет в апатии, которой не будет конца. В этом была уверена Марина. Примерно того же принципа придерживался и Горбовский. В его жизни «что-то шло не так» вот уже семнадцать лет, и он безжалостно топил себя в работе, не позволяя останавливаться и оглядываться назад.