Марьяна Брай – Лиходеева 2. Сделка с нечистью (страница 12)

Глава 12

Утро началось не с луча солнца на подушке и не с бодрящего аромата кофе, а с того, что в мой мозг бесцеремонно постучали изнутри. Причем постучали с той наглостью, с какой судебный пристав стучит в дверь заядлого должника.

— Анна, надеюсь, не разбудил тебя? — вкрадчивый, вибрирующий голос Луки отозвался где-то в районе темени. Я подскочила на кровати, едва не запутавшись в простынях. Осмотрелась — в комнате было серо и пусто. За окном синел ранний рассвет, сонный и холодный. В доме стояла ватная тишина, которая бывает в «Дубах» рано утром, когда даже мыши еще не догрызли свои сухари.

— Какого черта тебе надо?! — прошипела я, не заботясь о том, отвечаю ли я вслух или ментально. Голова тут же отозвалась ноющей болью.

— Я тут подумал — меланхолично начал этот паразит.

— То есть ничего не случилось? — я упала обратно на подушки, закрывая глаза руками. — Мой бес просто решил протестировать мозги Алексея Петровича в режиме «будильник для хозяйки»? Семь утра, Лука! У меня режим. У меня нежные нервы!

— Не ёрничай, дорогая. Я вчера весь вечер хотел спросить, но не решился отвлекать тебя от столь увлекательного научного мероприятия, как опыты над собственным демоном. Знаешь, роль лабораторной мыши в мундире старшего следователя несколько утомляет.

— И это не могло подождать до обеда? — я закуталась в одеяло, пытаясь сохранить остатки тепла.

— Категорически нет. Я не спал всю ночь. Тело спит, пускает пузыри в подушку — весьма, кстати, достойное зрелище, а я бодрствую. Понимаешь ли, мозг Алексея оказался на редкость вместительным хранилищем для логических цепочек.

— Поздравляю с обретением интеллекта, — съязвила я. — И каков же итог твоих ночных бдений?

— Вчера в жандармерию я лично привез одну тварь. Ну, ту самую, что промышляла кражей младенцев в Охтинском предместье.

— Она из твоих сородичей?

— Нет, душа моя, — в его голосе прорезались ледяные нотки. — Она из твоей породы. Человек. Но такая мразь, что даже в Пределе на нее посмотрят с брезгливостью. И я пришел к выводу, что это существо совершенно недостойно занимать место в нашем уютном подлунном мире.

Я резко села. Сон окончательно смыло волной тревоги.

— Лука, у тебя что, звездная болезнь началась? Или что-то похуже? Ты возомнил себя карающим десницей Господа на государевой службе?

— Анна, я просто думаю, что, если мне продолжить питаться ты ведь понимаешь, о чем я? Силы не должны пропадать даром. Если я поглощу её мерзкую суть, я стану стабильнее.

— Питайся сырой печенкой, Лука! — отрезала я. — Ты был таким очаровательным вчера, когда тебя выворачивало от одного вида заготовки для паштета. Не смей даже думать о «питании» живыми людьми! Любыми. Ты уже демон. И я уверена, что либо мы чего-то не знаем о твоей новой физиологии, либо ты от меня что-то скрываешь. Я приеду в Управление к обеду. Все! Отбой связи!

Я буквально почувствовала, как он в моей голове насмешливо поклонился и исчез. Тяжело вздохнув, я прислушалась — не стоит ли за дверью Степанида с подносом и широко открытыми ушами. Этот дом становился для меня тесным. Слишком много тайн, слишком много лишних свидетелей.

«Надо скорее закончить этот проклятый ремонт, — подумала я, вставая. — Сделать отдельное крыло, перестроить лестницы, чтобы прислуга жила в своем мире, а я — в своем. И желательно с толстой звукоизоляцией между мозгом и демоном».

За завтраком Катерина была неестественно тихой. Она сосредоточенно размазывала джем по тосту, пока я размышляла о том, что девочке пора давать нормальное образование.

— Катя, я тут подумала Не пора ли нам нанять для тебя учителей? Грамматика, французский, история Ты уже не маленькая, а знания у тебя лоскутные. Катя вскинула голову, и в её глазах мелькнула молния.

— Зачем мне эти напыщенные дураки, Анечка? Чтобы они рассказывали мне, в каком году какой царь чихнул? Или чтобы французик учил меня выговаривать «р-р-р», глядя на мое декольте?

— Катерина!

— Ну правда! Те знания, что ты мне даешь, и то, что я вижу, узнаю с тобой, стоят сотни их уроков. Благодетельница, конечно, расстроится, если узнает, что я расту «дикаркой», но я не хочу этих чопорных гувернанток. Они же скучные! И наверняка будут много болтать, а нам и без этого тяжело без Луки.

Я вздохнула. Она была права — найти учителя, который не упадет в обморок, увидев, как старший следователь, оставив свое бездыханное тело проходит сквозь кухонную дверь за пряником, было задачей невыполнимой.

— Ладно, оставим пока это. Но читай больше. И не только тайком и не только мои записи. А вот про декольте ты права: нужно поменять платья, а то ходишь, как оборванка.

— Вообще-то, Анна Львовна, вы взяли ее горничной. Девица и так избалована стала премного. Уже и за столом с вами сидит, и перечит, — вставила свои «пять копеек» Степанида, вошедшая как раз на теме декольте.

— Вообще-то, Степанида, тебя тоже взяли просто кухаркой, а не советником. Давай я сама буду разбираться с тем, что считаю нужным и важным сейчас, — с улыбкой ответила я и присмотрелась к реакции экономки.

— Конечно, хозяйка. Просто, людям всегда это боком выходит. Делаешь добро, а тебе в ответ ну, вы и без меня все знаете, пограмотнее куда! Я лишь о вас беспокоюсь.

— Спасибо тебе, милая. Только, вот, Катерина, она мне больше воспитанница, чем горничная, но, если ты заметила, она свои обязанности выполняет исправно. А я дома не допущу лоботрясов и лентяев – все должны быть заняты делом! — добавила я и глянула на Стешу так, что она сразу поняла – разговор завершен.

После завтрака я поехала в Управление. Город неохотно, но стабильно засыпало снегом, пахло дымом из труб, ледяным тянуло со стороны залива, но как только я переступила порог жандармерии, мои чувства обострились. Я снова услышала тонкие нотки того самого – нового запаха. Раньше это было просто казенное здание, пахнущее пылью, чернилами и старым деревом. Аромат расцветающих пионов и тончайшей, дорогой женской пудры. Этот аромат пробивался сквозь вонь мужских сапог и дешевого табака канцеляристов, окутывая меня невидимым коконом.

Кабинет Глеба Ивановича всегда казался мне местом, где время застывает, покрываясь слоем пыли и казенного сургуча. Но сегодня здесь пахло теми самыми пионами. Духи?

Ротмистр выглядел паршиво. Он не сидел за столом, а нервно мерил шагами пространство от окна до сейфа.

— Глеб Иванович, давайте без прелюдий, — я опустилась на диван, поправляя подол новой шубки. — Сколько именно должно приходить мне из казны на содержание имения и «специфические расходы»? А то сумма в моей шкатулке, мягко говоря, тает.

Его лицо пошло красными пятнами. Он подошел ко мне почти вплотную, и в его глазах я увидела не ярость, а отчаяние. Ротмистр наклонился так низко, что я почувствовала запах коньяка.

— Анна Львовна, умоляю, тише, — прошептал он, едва не касаясь губами моего уха. — Я всё верну. До копейки. Мне просто нужно еще пару недель. Вы же понимаете обстоятельства жизнь в Петербурге подорожала. Идите, прошу. Если будет дело, обязательно отправлю к вам человека!

— Ваша жизнь стала дороже, или жизнь той дамы, которой вы оплачиваете счета в модных лавках? — холодно уточнила я. — Глеб Иванович, воровать у стражницы — это не просто должностное преступление, это плохая примета.

Он хотел что-то ответить, его рука непроизвольно легла на спинку дивана, опасно близко к моему плечу, создавая иллюзию весьма интимной беседы.

И именно в этот момент дверь распахнулась. Без стука. На пороге стояла женщина, при виде которой даже у меня на секунду перехватило дыхание. Черные, как вороново крыло, волосы были уложены в безупречную прическу, выбивающаяся прядь лишь подчеркивала белизну лица. Ей было около тридцати пяти — тот опасный возраст, когда красота расцветает в полную силу, подкрепленная пониманием своей власти. Она была очень похожа на меня. Как старшая сестра!

На ней было платье цвета замерзшей вишни и короткая, ослепительно белая песцовая шубка, наброшенная на плечи. Красавица замерла. Её глаза, темные и блестящие, быстро скользнули по наклонившемуся ко мне ротмистру, по моим новым перчаткам, по приватности нашей позы.

— О — выдохнула она, и этот звук был подобен удару бича. — Оказывается, Глеб Иванович, ваши «государственные дела» требуют исключительной близости к объекту расследования?

— Изольда! Душа моя, это не то, что вы подумали! — Ротмистр отпрянул от меня так резко, будто диван внезапно раскалился.

— Не то?! — Её голос мгновенно взлетел до истерических нот. Она вошла в кабинет, сокрушая всё на своем пути ароматом духов. — Я выхожу всего на пару минут, чтобы отправить девку в ресторацию, дабы заказать нам обед, а застаю сцену из французского романа! Вы, мужчины, все одинаковы. Вы испытываете чувства ко всем женщинам, которые переступают порог этого кабинета! Зачем я здесь? Чтобы быть декорацией к вашим интрижкам с с этими девицами?!

Она указала на меня дрожащим пальцем в шелковой перчатке. Ревность в ней была такой подлинной, такой бурной, что я даже почувствовала мимолетное сочувствие к ротмистру. Изольда Мейзен, а это была она, явно умела устраивать спектакли с размахом. Глеб Иванович, бледный как полотно, бросил на меня умоляющий взгляд. Я молчала, с интересом наблюдая за этой бурей.