Маруся Хмельная – Нелюбимая (страница 19)

- Похоже на ядовитый воздушный шарик, – неожиданно фыркнул Дилан, глядя на наше творение.

Улыбка невольно тронула мои губы.

- Подарок для лидера культистов?

- С доставкой в лицо, – принял подачку он, и в его глазах мелькнул настоящий, не сдерживаемый огонек... веселья?

Мы рассмеялись. Коротко, негромко, но вместе. Над абсурдностью нашего смертоносного «шарика» и над общей, горьковатой шуткой. Этот смешок в пыльной оранжерее, над парящим сгустком пара, стал еще одной трещиной в стене. Небольшой, но значимой.

Однажды ночью меня разбудил не кошмар, не нападение, а... урчание в животе. Странное ощущение после месяцев нервной анорексии от стресса.

Я спустилась в огромную, пустующую ночью кухню «Пристани», надеясь найти фрукт или кусок хлеба.

У плиты, слабо освещенный тлеющими углями в огромной печи, стоял Дилан. Он помешивал что-то в сковороде. Запах был божественным – специи, жареное мясо, что-то копченое.

- Не спится? – спросил он, не оборачиваясь. Видимо, услышал мои шаги.

- Проголодалась, – призналась я, чувствуя себя немного неловко в ночной сорочке и халате.

- Присоединяйся, – он махнул ложкой в сторону стола. – Ядреная тушенка с трюфелями и перцем. Отлично прогоняет тоску и мысли о конце света.

В его голосе не было ни злобы, ни даже привычной колкости. Была усталость и... простота.

Я села. Он поставил передо мной тарелку с дымящимся, ароматным содержимым и кусок грубого хлеба. Мы ели молча, при свете одних лишь свечей и отблесков пламени из печи. Это было неловко, странно... и удивительно естественно. Просто два голодных человека ночью на кухне.

- Знаешь, что самое ужасное во всем этом? – сказал он вдруг, отодвинув пустую тарелку. – Не культисты, не Пламя Глубин, и даже не наши дорогие родители.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалась откровенная усталость от носимой маски.

- Скука. Ожидание. Эта вечная тревожная тишина перед бурей, которая никак не грянет. Она сводит с ума больше, чем сам ад.

Я кивнула, понимающе.

- Как стоять на краю пропасти и ждать, когда камень под ногами наконец обрушится. Действие было бы легче.

- Да! – он ткнул пальцем в воздух. – Хоть какое-то действие! А не это вечное «наблюдать», «анализировать», «ждать»! – он вздохнул, облокотившись на стол. – Иногда мне кажется, я завоюю Темное Пламя просто от скуки.

Я не сдержала смешок.

- Плохая идея. Представь отчет звездочетам: «Мотивация: скука». Они точно сочтут нас безумными.

Он фыркнул, и это снова был почти смех.

- Хуже нашего текущего положения? Сомневаюсь.

Он посмотрел на мою тарелку.

- Еще?

Я отказалась. Мы сидели в тишине, но теперь она была комфортной. Не враждебной. Неловкость ушла, сменившись редким чувством... непринужденности.

Мы делили не только ловушку и врагов, но и ночную скуку, и тушеное мясо, и тень улыбки над абсурдностью нашего существования.

Глава 24

Зима в Аэтерии в тот год была долгой и суровой, словно сама природа отражала ледяное безмолвие, установившееся между стенами нашего общего дома.

Мы с Диланом существовали как два одиноких острова в одном архипелаге – разделенные холодными проливами молчания, но связанные невидимыми подводными течениями общего долга и вынужденного соседства.

Наши ритмы жизни, как и наши стихии, были противоположны. Я находила утешение в ночной тишине, когда замок затихал, и только далекий шум прибоя нарушал тишину. В эти часы я сидела в своем кабинете, погруженная в изучение древних свитков Маринеров о морских течениях и магических паттернах, искала хоть какую-то зацепку, способную усилить портовые обереги. Я была совой, бодрствующей в серебристо-синих сумерках моего мира.

Дилан же был ранним Фениксом. Его день начинался с рассветом, с первыми проблесками огня за горизонтом. Он часто заставал меня еще за работой, когда сам уже был готов отправиться на рудники. Проходя мимо открытой двери библиотеки в свою спальню – ту самую гостевую, что превратилась в его аскетичную берлогу, – он обычно бросал какую-нибудь колкость.

- Не сожги глаза при свечах, Маринер, – звучало его утреннее приветствие, еще хриплое от сна. – Или ты решила, что ледяные линзы вместо очков – это стильно?

Я не отвечала, лишь чуть сильнее вжималась в ручку своего пера. Но однажды, вместо привычного едкого замечания, он остановился на пороге. Я чувствовала его взгляд на себе, тяжелый и оценивающий.

- Ты вообще спишь? – спросил он неожиданно, без привычной насмешки.

- Столько, сколько требуется, – холодно парировала я, не отрываясь от свитка.

Он фыркнул, но ушел ненадолго, чтобы тут же вернуться. Спустя мгновение я услышала, как он поставил что-то на край моего стола со стуком. Это была простая глиняная кружка, из которой поднимался легкий пар.

- Это не кофе, – отрезал он, уже поворачиваясь к выходу. – Я эту горькую жижу после ночных смен в шахтах ненавижу. Это какой-то местный корень, с медом. Чтобы ты окончательно не превратилась в ледышку в своей башне.

И он ушел, оставив меня в изумлении перед дымящейся кружкой. Напиток был горьковато-сладким, с послевкусием, и он согревал не только руки, но и что-то глубоко внутри, маленькую замерзшую часть моей души, которая еще торчала над моей кирпичной стеной.

Так началось наше странное, молчаливое перемирие.

Я, в свою очередь, оставляла ему на столе в кабинете подобранные мной материалы. Я не писала записок, не сопровождала их комментариями. Просто находила в архивах релевантные выдержки о вулканической активности, геомагических колебаниях, исторические справки о первых стабилизационных ритуалах.

Помечала нужные абзацы тонкими, ажурными закладками из настоящего льда, которые не таяли благодаря моей магии – безмолвный знак моего внимания.

Однажды утром, придя в свой кабинет, я обнаружила ответный жест. Рядом с разложенными мной отчетами о патрулях Маринеров у портов лежал кусок обсидиана.

Он был небольшой размером, легко помещался в ладони, идеально ограненный природой, черный, как самая глубокая ночь, с алмазным блеском.

Ни записки, ни объяснений. Просто красивый камень. Наверное нашел на руднике и подумал, что мне понравится. Или просто выложил из кармана.

Я взяла его в ладонь. Он был гладким и… теплым. Словно его недолго держали в руке перед тем, как оставить.

Это не было подарком. Подарки дарят любимым, друзьям, близким. Это был жест. Знак того, что мы существуем не только в моменты кризиса или за столом переговоров. Но и в совместных поисках решений. В редких ночных перекусах. В обмене колкостями, которые уже не ранили, а скорее напоминали ритуал.

Молчаливое «я видел твои заметки» или даже «я принимаю твою помощь».

Этот обсидиановый камушек стал первым кирпичиком в хрупком мосту, который мы начали строить через пропасть между нами. Мы не говорили о своих чувствах. Мы говорили о деле. Вернее, даже не говорили – мы действовали.

Однажды ночью случился серьезный сбой в работе стабилизационного кристалла в восточном крыле. Тревожная руна на стене моей спальни вспыхнула алым. Я накинула халат и выбежала в коридор, почти столкнувшись с Диланом, который уже мчался туда же, на ходу натягивая куртку.

Мы молча промчались по холодным коридорам, и на месте, не сговариваясь, принялись работать вместе.

- Давление в магическом контуре падает! – крикнул он, его руки уже светились аурой, считывая показания. – Где-то утечка!

- Я знаю, – откликнулась я, уже чувствуя ледяными пальцами поток энергии. – Здесь! Трещина в проводящем канале! Ледяная пробка не выдержит, она плавится!

- Держи! – его команда прозвучала не как приказ, а как призыв к действию. Он упер ладони в раскаленный кристалл, его пламя вырвалось наружу сконцентрированным, точным лучом. – Я варю трещину! Ты охлаждай обводные пути, не дай энергии прорваться!

Жар был невыносимым. Пот стекал с его лица, мгновенно испаряясь. Я сжала кулаки, направляя потоки ледяной воды в смежные каналы, отводя избыточную энергию, не давая ей прожечь древние стены.

Мы работали в унисон, как два шестеренки одного механизма – его огонь запаивал брешь, мой лед отводил тепло, не давая всему сооружению взорваться. Действовать надо было в унисон и основываясь на доверии. И в тот момент, залитые потом и озаренные багровым светом аварийного кристалла, мы это смогли.

Когда кризис миновал, мы стояли, опираясь о закопченную стену, тяжело дыша. Воздух пах озоном и гарью.

- Ничего себе, – выдохнул Дилан, вытирая лицо рукавом. – Ледяная пробка… Это гениально. Глупо, но гениально.

- Спасибо, наверное, – я почувствовала, как уголки моих губ сами собой поползли вверх. Улыбка вышла неуверенной, почти забытой.

Он посмотрел на меня, и в его янтарных глазах, вместо привычного огня гнева, плескалась усталая теплота.

- Давай, Маринер, – он кивнул в сторону коридора. – Я знаю, где повара прячут от нас самое вкусное. Мы заслужили.

И мы пошли – закопченные, уставшие, но связанные странным чувством товарищества, рожденного в совместной битве. Набрали вкусностей, запивали их тем самым травяным чаем, которым он меня угостил, и болтали. Не о личном. Мы говорили о кристаллах, о проводимости энергии, о слабых местах в системе. Мы были двумя инженерами, ломающими голову над сложнейшим механизмом.

Мисси не возвращалась. Ее образ все еще витал где-то вдали, как укор и как боль для Дилана. Но пространство между нами теперь было заполнено не только льдом и ненавистью. Оно было заполнено совместно расшифрованными рунами, паром от удачного эксперимента, запахом ночных трапез, обсидиановым камушком на столе, следом сажи на его щеке, общими победами и тихим пониманием, что против скуки, древнего зла и нелепости их положения мы – команда. Пока.