Мартын Идов – Гдебри (страница 3)
В противном случае, мы застрянем навечно — внутри сюжетной арки, словно в ловушке, из которой нет выхода. Когда люди становятся персонажами, а жизнь – сюжетом.
Я был уверен, что всё просчитано до мельчайших деталей. Что каждый шаг — это точное движение ножниц и лезвий по намеченному контуру.
Но стоило нам начать, как воздух в кабинете сгустился. Напряжение стало осязаемым, будто сама тень в углу ожила и встала в наш круг, став незримым участником ритуала.
Синхронный щелчок трёх секундомеров — и время для мира снаружи остановилось. Для нас же оно зашагало иным метрономом — мгновенно, как удар молота по наковальне, начался наш погружной танец — отмеряя ритм операции, забирая бесценное время, отведённое на вход в чрево прозы.
Далее - чётко отлаженная схема.
Рецептор разложил на письменном столе вытянутый чемоданчик из тёмного дерева. Внутри, на бархатном ложементе — загадочное устройство, артефакт нового времени. Один из инструментов нашего ремесла.
Пустотелая лампа из матового стекла на гибкой металлической стеле. При открытии крышки она плавно выдвигалась вверх, замирая под углом.
По бокам, на тонких кривых ножках, располагались клавиши. На них — не буквы, а символы-руны, оставленные неизвестным мастером. Не просто знаки, а ключи. Ключи к лейтмотиву атакуемого произведения, к его внутреннему ритму, к той самой «мелодии», на которую нужно настроиться, чтобы не разорвать ткань повествования.
На самом деле значение символов было нам хорошо известно — это некий усреднённый алфавит, Универсальный Литературный Код, язык, на котором можно описать всё. Мечта вавилонян, воплощённая в металле и чернилах. Особый язык Цирюльников.
На внутренней стороне крышки чемоданчика — гравировка. Наш символ: раскрытые медные ножницы, между лезвий которых застыл в тревожном ожидании хрупкий голубой мир.
Ле Гранж коснулся клавиш. Устройство ответило тихим, нарастающим гудением. Он начал декодировать рукопись, вводить нас в её код. Мы с Небигудиновым, следуя строгому регламенту, приготовились к погружению в ее глубины. Готовились шагнуть в текст, как в ледяную пучину.
И именно в этот миг я поймал взгляд Ле Гранжа. В его глазах, обычно холодных и сосредоточенных, мелькнуло нечто подозрительное. Быстрый, как вспышка, отсвет не от лампы устройства, а откуда-то изнутри. Оттуда, куда мы собирались войти. Это было странно, но я не заострил на этом внимание.
Наша задача в ритуале сродни гипербдительной медитации. Пока Ле Гранж набирает декодирующий шифр, мы должны отслеживать малейшие изменения в окружении: колебания воздуха, едва уловимые сдвиги в освещении, лёгкую вибрацию пола под ногами.
Параллельно мы сканируем изнутри: первые признаки головокружения, спутанность мыслей, обрывки чужих воспоминаний, просочившиеся, как вода сквозь трещину. Это признаки того, что граница истончается.
Для синхронизации и защиты нейронной активности нам с Небигудиновым предстояло принять капсулу нейротрансмиттера-стабилизатора. Препарат должен был согласовать электрические паттерны наших мозгов, создать буфер и не дать сознанию сгореть при входе в ядро чужого замысла.
Что касается инструментов. Первой позиции в связке – то есть мне, - специальные приспособления не нужны. А вот у Небигудинова — пресловутый набор брашера, арсенал мастера, решающего любые задачи.
Каждый цирюльник сам решает, что в него входит, сверх минимального комплекта, а также где и в каком виде он его хранит.
Небигудинов предпочитал куртку-лабиринт — казалось, в её внутренних карманах, отсеках и потайных держателях можно было уместить целую мастерскую. Я никогда не знал точного содержимого, но на практике убеждался: всегда есть то, что нужно. И даже больше.
- Добреев! Добреев, мать отчизна, отец Родина. – взрезая тишину, просипел второй цирюльник. – Нас качает! Это экскурс!
Да. Я встряхнул головой, пытаясь выгнать из сознания навязчивые образы чужого сюжета, и вновь сосредоточился на погружении.
У некоторых сложных рукописей бывают настолько громоздкие и вычурные тексты, что их значения, по своей природе, создают смысловой вакуум — невидимый барьер. Порой такой, что его преодолеть, кажется, невозможным. Словно сознание уносит в пучину ложных сценариев и вымышленных воспоминаний. Цирюльники называют это «экскурс».
В таких случаях мы принимаем вторую капсулу, иначе дальше — просто не прорваться.
В тот день я был в своей лучшей форме. И потому с горьким стыдом осознал, что допустил ошибку дилетанта. Но мысль эту я загнал в дальний угол. «Разберусь после операции», — как сейчас помню, подумал я.
Ритуал продвигался мучительно, как обмороженные ноги, продирающиеся сквозь густой снег. Несколько раз меня и Небигудинова выбрасывало в экскурсы. Только Ле Гранж держался молодцом — его пальцы порхали над клавишами. Голос, холодный и чёткий, возвращал нас в строй: «На точку. Держите линию».
Чем глубже мы погружались в рукопись, тем яснее прорисовывался образ нашей цели — главного героя, внутри лампы рецептора. В стеклянном брюхе чемоданчика.
Обычно достаточно было пары минут, и внутри — проявлялся персонаж, такой, каким его видел автор и всё, что нам требовалось исправить для его обескураживания. Выхолащивания.
Далее, как говорится, дело техники.
Но не в этот раз.
Образ не возникал. Внутри лампы колыхался туман, меняя оттенки от грязно-серого до ядовито-пурпурного.
- Плохие цвета, - громче, чем требовалось отметил я.
Очертания плавали, не находя формы: то мужской профиль, то женский силуэт, то нечто бесполое и многоногое. Тварь из сна. Поймать суть, понять мотивы, войти в семантику — не получалось. Вообще.
А время сочилось сквозь пальцы. Истекало
В ход пошла четвёртая порция капсул. Нарушение всех протоколов. Мы знали, что это значит: жуткое, выворачивающее наизнанку похмелье через несколько часов и долгая реабилитация в «комнате реализации».
Или — смерть на месте, если помощь не будет оказана благовременно.
- Ле Гранж, поднажмите, сынок. Мы на грани провала. – у Небигудинова нет особой тяги к драматизации. Но ситуация выходила из-под контроля. И несмотря на возраст, сейчас он говорил с французом как с учеником.
И тут же, сквозь пот, застилающий глаза, бросил на французском: - Dépêchez!
- В это верится с трудом, но произведение…закодировано. Зашифровано. – Не обращая внимания на фамильярность Небигудинова, отстранённо, словно констатируя погоду, картаво произнёс Ле Гранж, не отрываясь от клавиш. - Я обойду шифр. Но потребуется temps.
- Temps? – если шёпотом можно кричать, то Небигудинов сделал это. - Нет у нас temps! Добреева опять затягивает!
И это была правда. Я чувствовал, как стены текста смыкаются вокруг меня, как тяжёлые, мокрые простыни. Голоса товарищей доносились будто из-под толстого слоя воды. Я пытался ухватиться за реальность — за неверный пол, за дрожь в собственных руках, за металлический привкус крови на языке от закушенной губы. Но сюжетные вихри уже обвивали сознание, увлекая в очередной экскурс — на этот раз глубже.
В стеклянной лампе у Ле Гранжа бурлила и клокотала та же аморфная масса. Цвета сдвинулись в спектр, не имеющий названия — нечто между угасающим зелёным и гнилым пурпуром.
Время кончилось. Начиналось что-то другое.