Мартын Идов – Гдебри (страница 2)
Судя по чертежам и данным разведки, рукопись покоилась в неохраняемом кабинете второго этажа, за закрытой частью библиотеки. Доступ был лишь у владельца и у безымянного автора — того, в чьих руках должен был вылупиться дракон революции.
Я был молод и очень горяч, и, как мне казалось, щепетилен в вопросах подготовки к заданию. Но в тот раз, изучая материалы предстоящей миссии я безалаберно отнёсся к крайне существенной детали: в отчете разведки не было отражено ничего про автора. Ни имени, ни биографии. Он буквально был инкогнито, чёрная лошадка, на которую поставил один из богатейших людей в мире.
Это была вопиющая недоработка отдела «П.А.Р.И.К» - Поиск Аномальных Рукописей и Книг. Автор, как творец произведения, должен быть
А здесь – ничего. Зияющий пробел в истории.
И я, почему-то, только сейчас услышал в нем звон тревоги.
По неписанному закону, писатель вкладывает в главного героя частичку себя, своего мировоззрения. Иногда полностью излагает свою суть на бумагу, изливая до последней капли промокшую в чернилах душу. Поэтому подробный анализ личности творца строго обязателен. Без него процедура óбрива даст сбой.
Если бы я только знал, насколько чудовищный…
Настоящего цирюльника не прельщает ни роскошь, ни богатство — для нас не существует ни соблазна званий, ни прелести чинов. Мы служим только на благо стране, родине и её народу. Поэтому трое мужчин, прокладывая себе путь во мраке чужого дворца, не обращали внимания на дорогие безделушки, раскиданные, словно крошки после пира тщеславия. Наш взор не застилала зависть при виде мраморных колоннад, переливающихся прожилками настоящего золота, оливковых статуй, вырезанных рукой мастера, и обложек книг, обтянутых мягкой кожей и усыпанных драгоценными камнями, как ночное небо звёздами. Нас нельзя было купить.
Но можно было обмануть.
Наша сосредоточенность была сродни часовому механизму. Наши действия отлажены на уровне заданных программ. Непоколебимая уверенность выточена на станках. В нас была присущая хищнику концентрация, поглотившая всю его сущность. Не тревожа частицы воздуха, мы пропускали окружающее пространство через себя, двигаясь к намеченной цели с безмолвной решимостью. Если бы только кто-то мог это увидеть. Мы были призраками этой ночи.
По крайней мере, так нам казалось.
Мы довольно быстро отыскали кабинет. Он был отмечен на нашей карте, начерченной особым графитом - его невозможно стереть или отмыть, но который через заданное время рассыпается самостоятельно. Очередная мера секретности.
Изнутри библиотека была точной копией морской ракушки — завитой спиралью, где каждый новый виток, сужаясь к центру, нес ряды высоких стеллажей, похожих на рёбра древнего моллюска. Чтобы добраться до середины ракушки, стороннему посетителю пришлось бы терпеливо прошагать всю её длину, вежливо кивая гиду и разглядывая поделённые на отделы этапы книжного царства.
— «Литература Венецианской эпохи», — прогнусил бы экскурсовод с надменностью чистокровной прислуги.
Такой маршрут отнял бы минимум полчаса. У нас же была лазейка. Хозяйский ход.
Он открывался двумя потайными рычагами, спрятанными по разные стороны мраморного Аида. Один человек не мог нажать их одновременно — значит, хозяин всегда приходил сюда не один. Со слугой. Или с тем самым таинственным автором.
Я не силен в искусстве и архитектуре, но прямой коридор, скрытый за статуей, оказался воплощением ультрасовременного дизайна. Мягкий ворс ковра поднимался чуть выше горловины ботинок, его материал — упруго-резиновый, светился нежным молочным светом, когда нога оставляла на нём след, и ещё слабее — при простом касании.
Сам коридор представлял собой идеальную цилиндрическую трубу матово-чёрного цвета, будто выстланную бархатистым ворсом. А по его стене, повторяя спираль архитектуры, струился и переливался кислотно-фиолетовый поток. Не просто свет — именно жидкий свет, люминесцентная субстанция, игравшая всеми оттенками ночного неона. И вместе с ним — тихий, влажный шелест, похожий на отдалённое журчание ручья, если бы тот тек не по камням, а по шёлку. Звук был едва уловим, но настойчивый, вползающий в уши и оседающий где-то в висках.
Я не удержался и дотронулся до его мерцающего русла —пальцы ощутили приятную, почти живую прохладу. В тот же миг шелест на секунду стих, будто затаился, а затем возобновился с новым, чуть более высоким тембром, словно поток что-то обсуждал или перестраивался. Вблизи стало ясно: это не проекция. Это была светящаяся жидкость, текущая не по жёлобу, а свободно ползущая по стене, смещаясь и перетекая по неведомой технологии.
Спираль на всём протяжении чёрного прохода казалась огромной светящейся змеёй, извивающейся в темноте. Мерный, гипнотический шелест нарастал, сливаясь с биением собственной крови в ушах. Все рецепторы бунтовали, голова кружилась. Эта красота не спасала — она пугала. Возникало дикое желание поскорее заткнуть уши и покинуть это место.
Выйдя наружу из чертового аттракциона, где тишина оказалась громче любого шума, мы упёрлись в винтовую лестницу, ведущую на второй этаж — прямо к кабинету с рукописью. Там, к нашему облегчению, стояла обыкновенная, благословенная тишина.
- Тут всё закручено в спирали, как в водовороте. - задумчиво прошептал Небигудинов, поднимаясь следом. Он старался не греметь подошвами по бронзовым ступеням. - И этот шепот… Ты слышал?
Я ничего не ответил. Не требовалось — подобные мысли, холодные и неприятные, вертелись и у меня в голове.
Вскоре перед нами возникла аккуратная узкая дверь, запертая на примитивный замок-личинку. Чёрный вход в кабинет писателя. Пара ловких движений отмычкой — и мы внутри. С обратной стороны дверь оказалась искусной имитацией книжного стеллажа.
Стопка бумаги, как положено, ровной колонной лежала на столе, словно башня, выстроенная из слов и замыслов. Рядом — несколько исписанных заметками страниц, вырванных из большого блокнота.
Небрежно замазанная тряпкой, чёрная доска для мела, стояла на закруглённых ножках со встроенными колёсиках - готовая к перемещению, как шахматная фигура на поле идей.
Поверх её полотна раскинулась паутина сюжетных хитросплетений — разноцветные нити, магнитные камни, карточки с именами и событиями. Это был не план. Это был чертёж взрывного устройства, где каждая связь — проводка, а каждый персонаж — детонатор.
С первого взгляда было ясно: перед нами не просто сценарий, а сложнейший механизм, чья цель — спустить курок в самое сердце социума.
Мы часто встречали подобные схемы — каркасы будущих произведений, где каждая линия — нерв, а каждый узел — пульсирующая мысль автора. Но эта схема дышала особой, холодной яростью.
По периметру кабинета выстроились стеллажи с редкими и бесценными произведениями литературы. Огромный глобус цвета осенней листвы. Несколько изящных статуэток девушек, застывших в вечной грации.
Окон в кабинете не было, но почему-то горела одинокая потолочная люстра в роскошном витом исполнении — то ли забытая уставшим писателем, то ли нарочно оставленная гореть. Маяк для того, кто должен был вскоре войти.
Нас это насторожило недостаточно, чтобы принять должные меры предосторожности. Мы по стандартной схеме оцепили кабинет, завели секундомеры, оценили обстановку и принялись к ритуалу.
Последний ритуал перед тем, как сюжет выскочил из русла.
Я был самым «прокаченным» и опытным цирюльником в нашей бригаде, поэтому взял на себя самую сложную часть ритуала — óбрив главного героя. Мне предстояло выскоблить его, вытравить из него ту самую искру, что делает идею заразной.
Небигудинову, второму по опыту и компетенциям цирюльнику, по плану досталась роль брашера.
На протяжении всего процесса он должен помогать мне причесывать острые углы, подавать нужные инструменты и в целом быть правой рукой, если что-то пойдёт не по задуманному.
Третий был рецептором.
Эта роль — тонкая и опасная. Через неё проходят немногие. Рецептор не работает с текстом. Он работает с границей. Для этой должности нужен особый склад ума и характера. Он должен удерживать нить между нашей реальностью и миром автора, пока мы с Небигудиновым будем проводить операцию внутри. Он — наш якорь. И наша страховка.
Рецептор Ле Гранж, цирюльник по обмену из Франции.
Ле Гранжа нам порекомендовали как лучшего. «Комиссованный из-за рубежа» — звучало солидно. Мы сходили с ним на пару мелких заданий, чтобы притереться. Чтобы попробовать поверить. Но серьёзное дело — всегда лотерея. Особенно с чужим рецептором.
И вот втроём, как отлаженный механизм, где каждый выполняет свою отдельную функцию, мы должны провести ритуал погружения в óбрив.
Часы, где каждый винтик знает свой поворот. Я — резец. Небигудинов — фиксатор. Ле Гранж — проводник.
Наша цель — погрузиться, провести óбрив и вернуться.
Его цель — не дать порваться связи.
Нам с Небигудиновым отводилась активная роль — выхолащивание главного героя, а Ле Гранжу — обязанность ни в коем случае не допустить нарушения линии связи между реальностью и вымыслом.