Мартин МакИннес – К вознесению (страница 2)

Здесь есть все: море, таинственная женщина, случайная встреча, преобразившая две жизни. И то, что мой рассказ изобилует клише, по-моему, лишь доказывает, насколько необъясним и необоснован – и насколько ошибочен – их союз.

Как оказалось, Герт не расстался с морем окончательно. Он так и работал с ним почти четыре десятка лет, хоть и косвенно, до тех пор, когда наконец в каком-то безликом, скудном кабинете конторы по водоснабжению у него не отказали легкие – и он умер.

Прадед Герта со стороны отца работал в Голландской Ост-Индской компании – VOC – на ее последнем издыхании. И его отец работал в VOC – или так уж гласит легенда. Йоханнес, отец Герта, любил рассказывать о приключениях наших предков. Помню отрешенную улыбку Фенны – она не верила ни единому слову. «VOC, – говорил старик, – это начало современности, изобретение, которое сделало возможным все». И он показывал за окна, на Роттердам. Эта компания, учрежденная в 1602 году, первая в мире зарегистрировалась на бирже. Она обладала полномочиями государства. Ее флот бороздил весь мир, подписывал договоры, имел врагов и союзников, казнил пленных, колонизировал целые страны. VOC даже свои монеты чеканила. Йоханнес рассказывал об удивительных приключениях на далеких островах Индийского океана, о потерпевших крушение, о зарытых кладах, о невероятных открытиях, и мы с сестрой слушали раскрыв рты. В сравнении с этими историями, такими волнующими и драматичными, наша жизнь казалась серой и заурядной. Но, по словам Йоханнеса, эти приключения не были бы возможными, не будь Нидерланды такими, какие они есть. Именно низины и трудности возделывания земли и зародили VOC. Нидерландам пришлось переосмыслить себя, стать страной воображения. Первоначальные Нидерланды оставались на месте, зато их тень – VOC – обошла весь мир. Страна, окруженная со всех сторон водой, с трудом выживала на грани затопления, а VOC процветала в мировых океанах; будто именно постоянная угроза, исходящая от воды, вдохновила Нидерланды познать океаны, как никто другой.

Герту все эти истории не нравились, и отчасти поэтому Йоханнес любил их рассказывать. Он был шумным, краснолицым здоровяком, который словно выплескивался из своего кресла. Нам он казался полной противоположностью своего сына Герта – жилистого, изможденного, нерешительного и необщительного. Но теперь, оглядываясь назад, я все вижу иначе. Герт всю жизнь боялся отца, при этом жаждал его внимания и одобрения и одновременно ненавидел себя за эту слабость. Все мелочи, что говорил Йоханнес, – шутки, смешившие нас замечания, – сказывались на Герте. Так и видишь, как Герт прикусывает язык и выходит из комнаты, и тогда за улыбкой Фенны крылось легкое беспокойство. Но мне бы и в голову не пришло, что Герт боялся Йоханнеса так же, как мы с сестрой боялись самого Герта.

Теперь-то очевидно: он не просто подозревал, что разочаровал отца, он подтверждал это снова и снова. Прежде всего своей работой. Отец считал Герта слабаком, не переносившим море. Всю свою жизнь, до самой кончины в городской конторе, Герт проработал инженером-гидравликом и консультантом в региональном управлении водного хозяйства Waterschappen. Как я узнала потом, когда после предсказуемого приступа раскаяния решила исследовать его жизнь и сложить детали в общую картину, корни Waterschappen тянулись аж из тринадцатого века: тогда эта организация состояла из нескольких полунезависимых правительственных органов, проводила выборы и собирала налоги. Йоханнес за все время не обмолвился об этом и словом – не хотел признавать заслуг Герта, – но трудно не провести параллели между новаторством Waterschappen и учреждением VOC. Деятельность Waterschappen и тогда, и сейчас была крайне важной. Жаль, я не понимала этого раньше, при жизни Герта.

Без Waterschappen не существовали бы и Нидерланды. Страну тут же бы затопила, победила вода; мы бы потеряли больше двух третей территории. Waterschappen с армией инженеров постоянно подстраивалось под условия и выдумывало новые способы перекрывать реки, откачивать излишки воды, строить искусственные береговые линии – как тот тонкий пляж, куда мы всегда ходили в моем детстве. Их труд не знал завершения; водное хозяйство – предприятие безграничное. Я не понимала тогда и отчетливо вижу теперь, какое бремя носил на своих плечах Герт каждый день своей долгой службы. Домой он возвращался по вечерам не с облегчением, а со смирением. Работа не кончалась. Выходные и отпуска – лишь временные передышки от изучения, предугадывания, перераспределения воды, которая иначе затопит весь регион Роттердама с населением, превышающим два миллиона человек.

Решившись на эту жизнь, он уже не мог ее оставить. Он злился на нас, своих дочерей, потому что мы его к этому принуждали, – одним своим существованием требуя нас обеспечивать. Но влияло на него и то, что он видел на работе: мир на краю гибели, враждебная людям среда, катастрофа, которую откладывают лишь хирургические вмешательства целых команд специалистов. Он не столько нуждался в благодарности, сколько ожидал хотя бы признания того, что угроза существует.

Он всюду встречал успокоенность и равнодушие, ненавидел их. Каждый вечер последним делом он выставлял наши тарелки к завтраку – как какой-то призыв, маленькая молитва, словно от его приготовлений и вложения сил выше вероятность, что наутро мир никуда не денется. Он вставал рано, даже в выходные, и от нас требовал того же; обычно – не позже семи утра. Помню, как он, бывало, на заре проходил, шурша щебнем, по саду к моему окну и с избыточной, напористой энергией принимался его шумно мыть. Позже я с удивлением задумалась: вдруг то, что я принимала за садизм, на самом деле было желанием подтолкнуть нас наслаждаться жизнью, выходить на улицу, чем-то заниматься. Наша свобода оскорбляла его, прикованного к работе, – но работа научила его тому, что нельзя жить пассивно, что за жизнь нужно бороться. Если уж он вкалывал столь усердно – а иногда он приходил домой с такими затекшими мышцами, что с трудом мог сидеть и предпочитал стоять в дверях или прислонившись к стене, – то и мы могли бы пользоваться тем, что он нам дает, а не тратить время, валяясь в постели.

В детстве мы с сестрой даже не пытались понять его устрашающий характер – просто боялись его, старались спрятаться. Страшнее всего, наверное, была полная непредсказуемость. Мы не знали его, а значит, не знали, чего от него ожидать. Все, что мы говорили или делали, даже самое невинное, могло вызвать бурю. Я никогда не слышала, чтобы люди ревели так, как мой отец. Эхо этих могучих раскатов, казалось, потом еще часами, днями отдавались в комнатах. Он крушил мебель, швырялся вещами в стену. Его энергия, мощь его гнева изумляли. Он налетал невероятно быстро – в пару шагов преодолевал комнату, чтобы схватить меня за шкирку. Естественно, случались все эти вспышки, только когда Фенна была на работе. Словно, пока она молчала, его обида и злость копились и он ждал, когда их можно будет наконец выплеснуть.

Хелена, будучи на три года младше меня, избежала худшего. Герт часто поднимал руку на нас обеих – тяжелые подзатыльники, от которых мы закрывались и отбивались, защищая головы, чем только злили его и распаляли еще больше. Но хуже всего были методичные избиения, которые длились несколько минут подряд. И, насколько мне известно, Хелена им никогда не подвергалась. Не знаю почему. Может, Герт утолял аппетит на мне. Может, Хелена просто не так его раздражала. А может, моя реакция на побои не давала ему повторить то же самое и с младшей дочерью.

Никогда не говорила об этом с Фенной, но она наверняка знала. Мигрени, погружавшие весь дом в искусственную тишину – тишину, прерывавшую общение в любом виде, а значит, и наше с ней тоже, – могли быть и симптомом ее страха, беспомощности из-за гнева Герта. Хотя он и пальцем не трогал, угроза все равно чувствовалась, виделась по синякам у меня на руках, шее и лице. Меня раз за разом швыряли об стену. И чем сильнее становились побои, тем глубже Фенна уходила в себя. Она все меньше времени проводила дома, все дольше засиживалась в университете, удаляясь в свой чистый мир символов, логики, вечной истины. Довольно иронично – учитывая все то, что случилось дальше, – но я никогда не понимала Фенну и винила ее за то, что она нам не помогает. Конечно, откуда мне было знать, может, когда-то она и пыталась вступиться, но из-за бурной реакции Герта оставила дальнейшие попытки. Долгие ночи, которые она молча, но не беззвучно проводила со мной, успокаивая мои растущие кости, – таков был ее способ заботиться обо мне, защищать, восстанавливать меня.

Мало что помню из слов матери о характере Герта, но кое-что было тем же самым, что наводило такой ужас на нас с Хеленой: никогда не угадаешь, что Герт сделает дальше. Говоря как-то об этом, мама улыбнулась, ее голос смягчился, взгляд устремился к чему-то из далекого прошлого: «Что ни сделает – все сюрприз».

Это казалось особенно трагичным, хотя и, наверное, не таким уж необычным: прежде положительная черта теперь стала основой всего самого худшего в нем. Как и все дети, я никогда не умела представить себе жизнь родителей до моего появления – в тот период невинности, когда обязательств и забот было меньше, – и уж точно не верила, будто характер Герта мог восхищать, очаровывать. Он всегда радовал маму вниманием, неожиданными подарками, спонтанными поездками на выходные. Попадая в необычную ситуацию – скажем, на встречу с родственниками Фенны или ее коллегами, что непросто для любого человека, особенно для такого молчаливого и замкнутого, – Герт удивлял жену, застигал врасплох, демонстрируя запасы терпения и новые стороны своей личности, и она влюблялась в него заново. Неужели это правда? В те далекие времена его полная непредсказуемость казалась почти бесконечной, говорила о безграничном, неудержимом характере. Он мог все. Склонность к насилию тоже могла крыться в нем с самого начала, просто ждала особых обстоятельств – появления детей, – но при этом не лежала в спячке, а активно подвигала Герта приносить радость, делать что-то хорошее. Может, поэтому-то Фенна не могла его остановить, не могла даже заговорить с ним о насилии: если бы она осудила мужа, то осудила бы и все их прошлое счастье, а на это она, хоть и страдала из-за нашей боли – боли, которую явно испытывала и сама в виде мигреней, – пойти не могла.