Мартин Эбон – Светлана, дочь Сталина. Судьба Светланы Аллилуевой, скрытая за сенсационными газетными заголовками (страница 24)
Синявский гневно обрушивается на якобы присущую Иосифу Сталину какую-то божественность. Он замечает, что «Краткий курс истории ВКП(б)» «был настольной книгой каждого советского гражданина, пока был жив его автор», и «все грамотное население было обязано изучать его». Синявский заметил, что советские авторы ради собственной безопасности часто цитировали в своих произведениях Сталина. Он сухо комментирует: «Здесь дело не только в специфическом обороте языка Сталина, которому мог бы позавидовать автор Библии».
Синявский также разбивает идеологические постулаты самого известного надсмотрщика-бюрократа советской культуры Андрея Жданова. Синявский ярко пародирует его: «Вся история мира есть история Меня, а поскольку я утвердился в борьбе с Сатаною, история мира есть также история моей борьбы с Сатаною».
Разочарованный писатель восклицает: «Да мы живем при коммунизме. Он так же похож на то, к чему мы стремились, как Средневековье на Христа, современный западный человек – на свободного сверхчеловека, а человек – на Бога».
Писатель, вынужденный вести двойную жизнь в литературе, бросил открытый вызов кремлевской бюрократии. Исповедуя крамольные мысли и создавая сатирические произведения, он продолжал участвовать в жизни московского литературного сообщества.
Еще один ранее не известный ей автор привлек к себе внимание Светланы. Она впервые взяла в руки роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго» в Риме. Хотя она уже слышала о нем задолго до того, но так и не смогла найти возможность прочитать. В посольстве США в Риме ей выдали роман, опубликованный в 1957 году миланским книгоиздателем Джанджакомо Фельтринелли. Русское издание романа выпустило в свет в США издательство Мичиганского университета. Роман был переведен на арабский, датский, финский, французский, немецкий, идиш, итальянский, норвежский, португальский, испанский и шведский языки.
Светлана начала читать роман, находясь далеко от дома, в Швейцарии. «Эта неожиданная встреча с русским языком произвела на меня сильнейшее впечатление, это был шок, подобный мощному электрическому разряду». Так она писала в своем эссе, опубликованном в респектабельном литературном журнале «Атлантик». Это объяснялось тем, что в этот момент своей жизни она была особенно восприимчива к силе пастернаковской прозы. Находясь в состоянии трагической раздвоенности, она обнаружила много общего между событиями и персонажами романа и событиями ее собственной жизни. В романе описывается судьба врача и поэта Юрия Живаго в годы большевистской революции, с ее военными мятежами, бессудными казнями, голодом, эпидемиями и партийными чистками. На фоне этого хаоса Пастернак создает образ главного героя убедительной силы, в центре повествования проникновенная и трогательная история взаимоотношений Живаго и прекрасной нежной Лары.
Многое в романе напоминало Светлане о ее судьбе и всех тех людях, что повстречались ей в жизни. Она вспоминает: «Все смешалось – моя собственная жизнь и жизнь других людей, лица моих любимых и лица главных героев романа, их слова и мои чувства, слезы и боль всех нас, все это слилось в одно в моей душе и переполняло ее с неистовой силой». Читая Пастернака, Светлана ощущала невыносимую скорбь по своей родной земле. Она считала роман настоящим открытием; он был отражением не только ее личной жизни, но и жизни всей страны. Пастернак настолько глубоко поразил ее, что она почувствовала, что персонажи романа – это ее знакомые, что, казалось, она сама пережила часть событий романа и видела те самые комнаты, где проходило его действие.
Дань, которую Светлана отдала Пастернаку, факт, конечно, знаменательный. Пастернак подвергся всеобщему осуждению после публикации романа «Доктор Живаго», хотя он и получил за него в 1958 году Нобелевскую премию по литературе. Он был даже исключен из Союза советских писателей и умер в полном одиночестве в своем доме в дачном поселке Переделкино, расположенном недалеко от Москвы, 30 мая 1960 года. Во время своей пресс-конференции в Нью-Йорке Светлана выразила сожаление, что этот известный роман так и не был опубликован в Советском Союзе.
Ведущим российским критиком Пастернака был Синявский. Как и Юлий Даниэль он также сотрудничал с Институтом мировой литературы имени Горького. Горьковский институт и Государственное издательство иностранной литературы, чьи сотрудники поддерживали связи с писателями по всему миру, были окнами, открытыми в мир иностранной литературы. Светлана упоминает своих «дорогих друзей из несчастного института».
Одно из наиболее известных произведений Даниэля «Говорит Москва» было опубликовано в сокращенном варианте в журнале «Репортер» (16 августа 1962 года). В этой повести-антиутопии рассказывается, как в Советском Союзе указом Верховного Совета воскресенье, 10 августа, было объявлено «Днем открытых убийств». В этот день всем советским гражданам, достигшим 16-летнего возраста, предоставлялось право свободно убить любого гражданина. Запрещалось лишь убийство «детей до 16 лет, одетых в форму военнослужащих и работников милиции, рабочих транспорта при исполнении служебных обязанностей». Главное действующее лицо повести Анатолий Карцев отказывает своей любовнице в просьбе убить ее мужа, потому что, как он заявляет: «Я больше не хочу никого убивать». В результате он выходит на улицу и громко призывает людей не убивать друг друга, но любить своего ближнего. В своем видении он представляет себя славянским Дон Кихотом, и «он проехал бы по Красной площади, готовый переломить копье во имя Прекрасной Дамы, во имя России».
Тема открытого отрицания насилия и террора, унаследованного от Сталинской эры, проходит через всю повесть Даниэля, равно как и через творчество Синявского. В другом произведении Даниэля «Руки» рассказывается об официальном оправдании убийства и реакции на него обычного человека. Рядовой коммунист Малинин призван на службу в тайную службу безопасности, где он приводит в исполнение смертные приговоры и казнит «врагов народа». Однажды ему приказывают убить «контрреволюционных попов». Хотя он не верит ни в каких «богов, ангелов и архангелов», но вначале его удерживают от выполнения приказа детские воспоминания о церкви. Все же он убивает двух священников, но после каждого расстрела внезапно заболевает. Его третья жертва, несмотря на то что Малинин продолжает стрелять, медленно приближается к своему палачу, прославляя Бога. Все дело в том, что товарищи подложили ему холостые патроны. У него происходит нервный срыв, его руки начинают судорожно дрожать, и его увольняют. Даниэля волнует проблема тоталитаризма, так же, как и Синявский, он ставит вопрос о личной ответственности.
Нетрудно вообразить те гневные протестные заявления, которые были сделаны представителями верхушки компартии Советского Союза, когда решалась судьба Синявского и Даниэля. На XXIII съезде КПСС в марте 1966 года М. Шолохов, автор «Тихого Дона», выступил против тех, кто симпатизировал Синявскому и Даниэлю; он заявил, что «нет ничего более отвратительного, чем клеветать на Россию, поднять руку на нее».
И продолжил: «Я стыжусь не тех, которые клеветали на отечество и забрасывали грязью все, что ценно для нас. Они аморальные люди. Я стыжусь тех, которые старались защитить их, не важно, чем они это мотивировали».
Светлана вполне могла считать, что эти обвинения направлены непосредственно в ее адрес и ее друзей, включая ее мужа, который был тогда еще жив, но уже тяжело болен.
Шолохов продолжал обличать русскую интеллигенцию: «Вдвойне должно быть стыдно тем, кто пытается заступиться за осужденных ренегатов. Слишком дорого пришлось нам заплатить за наши завоевания, слишком дорога нам советская власть, чтобы позволить клеветникам и очернителям уйти от наказания». Он напомнил аудитории о быстром сталинском правосудии, что означало бы вынесение смертного приговора Синявскому и Даниэлю только за инакомыслие, даже не говоря о том, что уже ими было написано.
Вряд ли Светлана Аллилуева имела возможность, когда она приняла решение покинуть Советский Союз, изучить реакцию иностранцев на приговор Синявскому и Даниэлю, в частности, международного коммунистического движения. Компартии Западной Европы говорили о настоящем потрясении, которое испытали литературные сообщества в их странах. Аугусто Панкальди, московский корреспондент центрального органа итальянской компартии газеты «Унита», признал, что суд и приговор отразили «глубокие проблемы взаимоотношений советского общества и его интеллектуалов». Французский коммунист поэт Луи Арагон писал в газете «Юманите», что лишить двух писателей свободы из-за содержания их романов или рассказов означает, что «проступок» иметь свое мнение перерастает теперь уже в «преступление». Арагон заявил, что Московский суд создал прецедент «более опасный для дела социализма, чем сами произведения Синявского и Даниэля». Председатель шведской компартии Карл-Хенрик Херманссон утверждал, что «полностью противоречит концепции демократии такое положение, когда различные органы государства или политическая партия решают, какие взгляды гражданам дозволяется иметь, а какие – нет». В бельгийской коммунистической газете «Драпо руж» состоявшийся процесс был назван трагической ошибкой.