Все что было вдохновенно создано, но не уместилось в перспективе произведения, должно быть отброшено, стерто из памяти, как бы ярко и талантливо оно бы не было. Исключительность того, что обращено, требует – быть по этому.
Это – риск. Начальное Ты может быть сказано только всем существом. Только под залог моей собственной судьбы Ты открывает себя. Тот, кто отдает себя миру Это, может ничего не удерживать от себя. Работа не заставляет страдать человека, повернувшегося в сторону и отдыхающего в мире Это.
Но здесь я ощущаю: если я не отдаю себя полностью, если я не буду служить этому бескорыстно и преданно, это прикосновение внешних форм будет оборвано, сломлено или сломает меня.*
Я не могу ни изучить, ни описать те формы, которые встречают меня, только их поверхности, которые соприкасаются со мной. Но даже при этом я ощущаю сияющее излучение того, что противостоит мне, чище, чем любое проявление гармонии мира, открывающееся человеку исследующему мир.
Я не рассматриваю их ни как вещи среди «внутренних» вещей, ни как представление, порожденное моей фантазией, это есть нечто присутствующее в настоящем. Я не сомневаюсь в объективности этих форм, они явно не «там». Они охватывают меня, и нет ничего так сильно и так реально действующего на меня, как они.
Творить – значит вступать в реальные взаимоотношения c миром настоящего и через открывающеюся духовную взаимосвязь воспроизводить настоящее в творении.
* «Когда строку диктует чувство, Оно на сцену шлёт раба. И здесь кончается искусство, И дышит почва и судьба». (Борис Пастернак)
И отношения, в которых я с ними нахожусь, реальны, они действуют на меня, так же как и я действую на них.* Это встреча и противостояние, действие и противодействие, духовение ** и вдохновение.
Я веду, пропускаю формы, которые встречают меня в мире Ты, через себя, на ту сторону в мир Это. Произведенная работа есть вещь среди вещей, способная быть изученной и описанной как сумма свойств. Но время от времени она может быть обращена к восприимчивому читателю во всей
своей полной олицетворенной форме.
– Что тогда мы изучаем в мире Ты?
– Ничего, ибо мы не изучаем его.
– Что тогда мы знаем о Ты?
– Только всё. Ибо мы не знаем более ничего изолированного от него.***
Ты встречает меня через благодарность – это не определено путем поисков. Мое произнесение начального слова, моё обращение к нему – это действие всего моего существа.
Ты встречает меня. Более того, я вступаю в прямые взаимоотношения с Ним. Однако взаимоотношения означают быть
* Поэт слышит гармонию мира, преобразует её, придавая ей форму, и несёт её в мир в этом оформленном (овеществлённом) виде, но только лишь для того, чтобы гармония, освободившись от своей овеществлённой формы, могла вновь обрести изначальное одухотворённое звучание в душе человека.
** На иврите «руах» – дух, ветер, дуновение, прикосновение ветра. Это первичное переживание человека, образующее его. Оно гораздо древнее первых попыток наивной объективизации его (мир духов) в начальных языческих религиях.
*** – Так, может, это и есть Дух?
– Это есть человеческое представление о новом уровне единства достигаемого или могущем быть достигнутым в человеке.
избранным и избрание, воединение переживаний и действий; и также, как и любое другое действие, идущее от всего человеческого существа, они означают приостановку всех частичных действий и, следовательно, приостановку всех ощущений от действий, опирающихся только на их особенную частичную область.
Начальное слово Я – Ты может быть сказано только всем существом.
Концентрация и сплавление воедино происходит во мне, но оно никогда не осуществляется через меня самого. Становление моего Я происходит только через моё отношение к Ты; Я, ставшее Я, говорит Ты.
Вся реальная жизнь – это встреча.
Отношения к Ты прямые. Ни система принципов, ни предварительное знание, ни фантазия не проникают между Я и Ты.
Сама память трансформируется. Она всплывает из своей изоляции в единство целого.* Ни цель, ни вожделение, ни предвкушение не вмешиваются между Я и Ты. И желание трансформируется, оно всплывает из мечты в проявление. Каждое средство – это препятствие. Только когда каждое средство разрушено, встреча происходит.
В силу направленности взаимоотношения все ненаправленное становится не относящимся к делу. Не имеет значения; является ли мое Ты неким Это для других Я (то есть объектом общего опыта), или, что оно может стать им и для меня, через завершение его действия во мне самом.
В реальности, однако, конечно, качаясь и колеблясь, граница пролегает не между познанным и непознанным, не между тем, что дано, и тем, что не дано, не между миром бытия и миром ценностей;
* Она не есть уже хранилище несвязанных фактов и событий, она становится, цельной, бесконечно знающей и узнаваемой.
но, разрезая нейтрально все эти области, она лежит между Ты и Это, между настоящим и объектом.
Настоящее, и под этим подразумевается не точка, которая время от времени обозначает в нашей мысли только завершение какого-то «оконченного» фиксированного времени, а реальное, наполненное настоящее, существует только как актуальное присутствие, в котором осуществляются встреча и взаимоотношения. Настоящее возникает только в силу того, что Ты становится настоящим.
Я из начальных слов Я-Это, то есть я не обращенное к Ты, но окруженное множественными значениями не имеет настоящего, только прошлое. Другими словами, как долго человек остается удовлетворённым предметами, которые он изучает и использует, он живет в прошлом и его мгновения не имеют настоящего содержания. Он не имеет ничего, только предметы. Но предметы существуют за счет времени, которое прошло.
Настоящее не беглец. Оно не есть нечто временное, мимолётное, преходящее – оно есть настоящее непрерывно продолжающееся. Объект это не продолжение, это прекращение, приостановка, перелом, отрезание и отвердевание, отсутствие взаимоотношений и настоящего бытия.
Истинное бытие в настоящем, жизнь предметов в прошлом.
Обращение к «миру идей» как к третьему фактору над этим противостоянием не отменяет его существенную двойственную природу. Ибо я говорю не о ком другом, а о реальном человеке, о тебе и обо мне, о нашей жизни и о нашем мире – не о неком я, и не о некой жизни вообще. Реальная граница для реального человека разрезает также и мир идей.
Будьте уверены, множество людей, испытывающих удовлетворение от изучения и использования мира вещей, поднимают над собой структуру идей, в которой они находят отдых и успокоение, или, точнее, убежище от надвижения пустоты. Для начала такой человек откладывает в сторону свою невдохновляющую повседневную одежду, заворачивается в чистый лён и потчует себя спектаклем некого целенаправленного, но рокового бытия; но его реальная жизнь ни в какой степени не принимает участия в этом, хотя провозглашение такого образа действий может даже наполнить его самоуспокоением и благополучием.
Но человечество явного Это, которое воображено, постулировано и пропагандируется таким человеком, не имеет ничего общего с живущим человечеством, где Ты может быть искренне сказано. Благороднейшая фикция – это фетиш, фиктивные возвышенные чувства – это их развращение. Идеи более не властвуют над нашими умами, они лишь случайные жители в них. Они блуждают среди нас как бездомные, лишь только иногда напоминая о своем нищенском существовании. Человек, который оставляет в себе начальное слово невысказанным, достоин сожаления, но человек, который адресует вместо него абстрактные идеи или туманные обещания, как будто это и есть его имя, заслуживает презрения.
В первом из трех следующих примеров очевидно, что прямые взаимоотношения включают воздействие на то, что противостоит мне. В искусстве действие человека определяет ситуацию, в которой форма становится работой. Через встречу, то, что противостоит мне, исполняется и входит в мир вещей, чтобы быть там бесконечно активным, бесконечно становится Это, но также вновь бесконечно становится Ты, вдохновляющим и благословляющим.
Оно облачено в форму, его тело истекает из потока беспространственного, безвременного настоящего на берег существования.
Значение эффекта не так явно во взаимоотношениях с Ты, говорящим с человеком. Действие человека, которое обеспечивает направление, в этом случае обычно понимается неправильно, как проявление одного из чувств. Чувства сопровождают метафизический и метапсихический факт любви, но не они определяют её. Сопровождающие чувства могут быть очень различны по своему проявлению. Чувство Иисуса к человеку, одержимому бесами, отличается от его чувства к возлюбленным ученикам, но любовь та же. Чувства «погостили» и любовь уходит в прошлое. Чувства живут в человеке, но человек живёт в его любви. Это не метафора, это действительно так. Любовь не есть нечто инстинктивное или врождённое. Она не есть также и нечто приобретённое, она не возникает и не остаётся в человеке, чтобы иметь Ты для своего «удовлетворения». Любовь вспыхивает и горит между Я и Ты. Человек, не ощутивший это всем своим существом, так и не смог приблизиться к этому священному очагу вечности и раскрыться во всей полноте своего существа. Он не знает любви, даже, если он приписывает к ней чувства, через которые он прошёл, свой опыт, полученные наслаждения и выражения любви, которые он зачастую принимает за самодостаточные доказательства её. Любовь распространяет свой эффект сквозь весь мир. В глазах того, кто определил себя в любви и пристально вглядывается в мир, открывшийся перед ним, люди освобождаются от их запутывания в суматошной деятельности. Хорошие люди и плохие, мудрые и глупые, красивые и безобразные становятся последовательно реальными для него, они выступают из своего одиночества и противостоят ему как Ты.
