Мартин Бубер – Я и Ты, или Диалог с Мартином Бубером (страница 7)

Чудесным образом, время от времени, исключительность появляется, и тогда она может быть действенной, помогающей, учащей, подымающей и спасающей. Любовь это ответственность Я перед Ты. И в этом сходство, невозможное ни в каком другом чувстве – для всех, кто любит от самых ничтожных до великих, от благословенно защищённого человека, чья любовь охраняет любимое существо, до того, кто всей жизнью пригвождён к кресту этого мира, кто отваживается донести себя до этой страшной точки – Любить Всех Людей.

Позволим значению эффекта в третьем примере – в мире живых существ и в нашем созерцании его, оставаться погружённым в тайну. Верьте в простую магию жизни, в гармонию мира и значение того что ждёт, что насторожилось, что «вытягивает шею» в созданиях, придёт к вам. Каждое слово будет фальшиво, но смотрите! Везде вокруг вас живые существа живут своей жизнью, и куда бы вы не повернулись, вы встретите существо.

Отношения взаимны. Мое Ты действует на меня, как и я действую на него. Мы сформированы нашими учениками и надстроены нашими работами. «Плохой» человек, ощутивший действие святого начального слова, может стать тем, кто познал откровение. Как мы воспитываемся у детей и животных!

Мы живем и наши жизни непостижимо включены в поток взаимной жизни вселенной.

– Вы говорите о любви так, как будто только она и определяет взаимоотношения между людьми. Но, откровенно говоря, не могли бы вы рассматривать её только как пример, поскольку существует еще и такая вещь как ненависть?

– Так долго как любовь «слепа», то есть так долго как она не видит все существо, она не знает истинной власти начального Я – Ты. Ненависть слепа по своей природе. Тот, кто видит все существо и вынужден отвергать его, находится более не в царстве ненависти, а в пределах ограничения человеческих сил сказать Ты. Он просто не в состоянии сказать начальное слово другому человеческому существу, противостоящему ему. Это слово постоянно вызывает утверждение личности того, к кому оно адресовано. Поэтому человек вынужден отрицать либо других, либо себя. В силу этого, человек, входящий во взаимоотношения признает их относительность, и, одновременно с этим, барьер, отделяющий его Я от равноправного признания Я другого, поднимается. (Чаще всего за этим игнорированием личности другого человека стоит упорное нежелание его понимать.)

Тем не менее, человек, который открыто ненавидит, находится ближе к взаимоотношениям, чем человек без ненависти и любви.

Каждое Ты в нашем мире должно превратится в Это. И в этом неизбежном превращении являет себя возвышенная меланхолия нашей судьбы. Не имеет значения, какое исключительное место занимало Ты прежде, в непосредственных взаимоотношениях. Как только взаимоотношения выработали себя, или было определено их значение,* Ты превращается в объект среди объектов – возможно главный, но все же один из них, определённый и ограниченный в своём воздействии, в своих свойствах и качествах.

В произведении искусства реализация в одном смысле означает потерю реальности в другом. Мгновения неподдельного, искреннего, восторженного и гениального** миросозерцания окончились. Теперь жизнь в ее органической цельности, вначале открывшаяся мне в тайне моего взаимодействия с ней, может быть опять описана, взята по кусочкам и классифицирована по пунктам многочисленных систем законов. И любовь сама не может существовать в безусловных, определяемых взаимоотношениях. Она продолжается только во взаимонаправленном обмене действительного и потенциального (нераскрытого, неопределяемого, довоображаемого существа). Человеческое существо, ставшее вдруг одиноким и безусловно определяемым, не может уже существовать во мне как живое, трепетное, невоспроизводимое настоящее, неспособное быть изученным, а только способное быть исполненным переживаниями. Родное мне Ты стало опять Он или Она, несвязанным со мной существом, обладающим определенной внешностью и суммой качеств. Сейчас я могу вновь отделить от него цвет его волос, его речь или его доброту. Но, как долго я делаю это, оно не есть более мое Ты, и не может быть им опять.

* Безусловное стало условным ограниченным, то, что не поддавалось никакой оценке, обрело граничные пределы.

** Как ещё определить вдохновение?

Каждому частному Ты в мире предначертано судьбой, определяемой двойственной природой каждого Ты, стать объектом, или постоянно входить в мир объектов и трансформироваться в кондицию вещей. В терминах объективной речи можно сказать, что каждый объект в мире или перед, или после становления объектом способен появляться перед Я как его Ты. Но объективная речь ухватывается только за окраины реальной жизни.

Это – вечный кристалл.

Ты – вечная бабочка – исключая ситуации не всегда следующие друг за другом в прямой последовательности, но часто случающиеся, глубоко двойственные, беспорядочно запутанные.

В начале появляются взаимоотношения.

Рассмотрим жизнь «примитивных» людей, то есть людей, имеющих скудный запас объектов, и чья жизнь проходит в пределах непосредственного круга действий, обусловленных настоящим.* Ядро их речи, слова в форме предложений** и оригинальные дограмматические структуры (которые потом раскалываются на куски, давая начало всему многообразию грамматических форм) в большинстве своём обозначают цельность взаимоотношений. Мы говорим «Очень далеко ”; зулусы имеют для этого слово, которое для нас может быть выражено в форме предложения: «Там, где кто-то кричит: «О мама! Я потерялся!» Семисложное слово полинезийца парит над нашей аналитической мудростью. То что оно точно означает может быть переведено как:

* Прошлое еще не навязало им регламентированный, организованный порядок жизни, в котором взаимоотношения человека с им же самим искусственно созданной системой, уже принадлежащей прошлому, воспринимаются как настоящее. Природа не признает власти прошлого, прошлое в ней непрерывно умирает, давая жизнь настоящему.

** То есть, предложений состоящих из одного – двух слов.

«Они уставились друг на друга, каждый ожидая, что другой добровольно сделает то, что оба они желают, но оба не в состоянии сделать это.» В этой восполненной ситуации личность запечатлена обоюдно и в имени, и в местоимении, присутствие личности только лишь облегчено, слова ещё не приобрели окончательной независимости. Главное содержание не есть продукт анализа и размышлений, оно есть непосредственное первоначальное единство – живущее взаимоотношение. Мы приветствуем человека, которого встречаем, желаем ему благополучия, благовосхваляем его.

Но как извращена, как изношена форма наших приветствий! Что мы можем даже тускло различить в «Hi» от первоначального подтверждения силы?* Сравните это хотя бы со свежим (еще не истертым) приветствием кафров «Я вижу тебя» или с забавным сленговым американским вариантом «Smell me.» Можно предположить, что характеристики и идеи, а также представления о субъектах и предметах были извлечены из представлений об инцидентах и ситуациях, то есть были определены взаимоотношениями. Элементарные впечатления и эмоциональная сумятица, которые разбудили дух первобытного человека, проистекают от опыта столкновений с существами противостоящими ему, от ситуаций природной жизни во владениях существа противостоящего ему ** – они определяются переживанием того, что воздействует на него.

* Русское «здравствуй» казалось бы, сохранило связь с взаимоотношениями, но последняя легко стирается в обращении.

** Сфера его собственных владений ничтожна, она вполне описывается несколькими сотнями предметных определений, нет еще и примитивных абстракций, есть только прямое чувственное переживание конкретных событий. Его мир еще не распался на выделенные объекты, а потому и существа, населяющие мир, не есть для него нечто вполне обособленное.

Он не обеспокоен луной, которую видит каждую ночь, пока она телесно не придет к нему, спящему или разбуженному – подкрадется близко и очарует беззвучными движениями, или околдует пагубной мелодичностью почти неощутимых прикосновений. Он не удерживает в своей памяти зрительных представлений, скажем загадочной сферы света или демонического существа, каким-то образом связанного с ней; в начале у него возникает только волнующее динамическое ощущение лунного эффекта, электризирующее его тело.

Только из этого персонально полученного эмоционального воздействия постепенно всплывает, появляется представление. Только сейчас память о неизвестном, которая ночью вошла в его существо начинает воспламеняться и обретать форму, как нечто производящее и несущее этот эффект. Таким образом, становится возможным трансформация неизвестного в объект – превращение непознаваемого, а только лишь переживаемого Ты в он или она, вне Ты которое не может быть исследованным.

То, что явления, из которых в последствии извлекались представления о субъектах и предметах, вначале долго сохраняли характер взаимоотношений облегчает понимание определённых духовных элементов примитивной жизни. Я имею ввиду эту таинственную силу (магическую энергию), представление о которой прослеживаются в различных вариантах в форме вер или знаний (что у древних по существу одно и тоже) у многих народов обожествлявших силы природы. Известная как Мана или Оренда, она открывает путь Брахме в её начальном значении и далее к динамис и харис «магических папирусов» и Апостольским посланиям. Она была охарактеризована как сверх чувственная или сверхъестественная энергия, описания которой зависят от наших категорий и не соответствуют чувственному восприятию примитивного человека. Пределы его мира установлены его телесным опытом, которому посещения, как самой смерти, так и духа умерших, можно сказать, довольно «естественно» принадлежат.