Марта Заозерная – Запретная. Ласковый яд (страница 7)
Развернувшись, резко с места срываюсь и бегу в свою комнату.
Хлопаю дверью перед лицом матери, зачем-то идущей за мной.
Не понимаю! Я её просто не понимаю!
Ведет себя так, будто я худшее, что с ней в жизни случилось! Сил никаких нет! Всю жизнь только и делаю, что стараюсь понравиться собственной матери! Это же ненормально?
Закрыв дверь, сразу же припадаю затылком к стене. За последние десять минут я пережила такую гамму чувств, что до утра теперь не уснуть.
– Ужинать будешь? – голос мамы неожиданно раздается из-за двери.
Так долго собиралась с мыслями, чтобы спросить?
– Нет, – нехотя отзываюсь.
К сожалению, в нашем вузе не дают общежитие тем, кто прописан в городе. Очень жаль. Я бы согласилась на платной основе, конечно же, в разумных пределах.
Можно попробовать снимать с кем-нибудь на двоих комнату, но я побаиваюсь.
Меня родные не любят, чего ждать от посторонних – я даже не знаю…
Вопреки всем своим ожиданиям, засыпаю я быстро. Раздевшись, ложусь в кровать и под горло накрываюсь теплым вязаным пледом. Сворачиваюсь калачиком.
Тело все сильнее начинает содрогаться от крупной, до костей пробирающей дрожи.
Как же я устала от всего, что происходит вокруг…
Перед тем как уснуть, в сознании мелькает шальная мысль – вот бы смелости набраться и позвонить Руслану. Рядом с ним необъяснимо я не чувствую себя такой одинокой.
Наутро, увы, думаю уже совсем о другом, потому что просыпаюсь в липком поту и с высокой температурой.
Глава 7
Не припомню, когда мне в последний раз было так плохо. Голова кружится, и перед глазами картинка плывет.
Я редко болею. И эта неизвестно откуда взявшаяся то ли ангина, то ли острый тонзиллит совсем выбивают меня из колеи. Ближе к полудню я кое-как выбираюсь из постели и отправляюсь в небольшую гардеробную. Там в одном из шкафов у нас лекарства хранятся.
Горло болит так, что рта открыть невозможно.
Повязки на руках немного сковывают движения и не позволяют быстро перебирать содержимое ящика. Находясь в полубреду, я не совсем понимаю, что вообще пытаюсь найти. Мне, наверное, нужно горло прополоскать, хоть это станет и нелегкой задачей.
– О, ты дома осталась? – хмыкает брат, показавшись в проеме между стеной и купе-дверью.
Даже несмотря на слабость и вареное состояние, он меня раздражает.
Раньше все говорили, что как только мы перерастем переходный возраст, начнем общаться нормально. Станем дружны. Как бы не так. Он, похоже, на всю жизнь полудурком останется.
Мазнув по нему взглядом, игнорирую вопрос. Напрягать из-за него отекшее горло желания нет. Всё равно не оценит.
Сжимая в руках настойку для полоскания горла и рассасывающиеся таблетки, толкаю дверь в сторону, чтобы расширить проход и пройти мимо своего драгоценного родственника. Но Федя не пропускает. Схватив меня за локоть, рывком разворачивает в свою сторону.
– Ава, ты совсем охренела? Решила, если спишь с богатым мужиком, то теперь можно нос задирать? Ну и проваливала бы тогда к нему! Только не зовет, похоже. Сдалась ты ему, – скалится весело. – Я матери всё рассказал. Вечером устроит тебе…
Какой же дебил…
Иногда мне становится совестно от того, что я не люблю брата. А потом он рот открывает, и я вспоминаю: моя неприязнь более чем объективна.
Маму только жаль, она так над ним трусится, но брат с каждым годом всё хуже становится. Эгоист и мерзавец. Кроме как о себе ни о ком больше не думает.
– Так и будешь молчать? – злобно смотрит на меня сверху вниз.
– Отвали, – выдаю хрипло.
Голос походит на тихое воронье карканье.
– Заболела, что ли? – брат отпускает мою руку и делает два шага назад. – А че не сказала? Я бы близко к тебе не подходил. Мне болеть нельзя. Мы на выходных с парнями за город едем… – недовольно бурчит, перед тем как скрыться за дверьми своей комнаты.
Хоть какие-то плюсы в болезни. Поменьше с ним пересекаться придется.
Федя вообще на учебе быть должен. У них вуз ведомственный, и за посещаемостью строго следят. Но моему брату, как и всем остальным дуракам, законы не писаны.
«Маме снова придется платить…» – думаю с горечью.
Он так громко хлопает дверью, что я морщусь невольно. Виски сейчас просто взорвутся.
Как же некстати…
Нужно написать сообщение Анжеле, на работу в таком состоянии идти смысла нет. Представляю, какой шум она поднимет…
Зная её склочный характер, это можно сразу с работой прощаться. Начальница после вчерашнего ещё, наверное, не отошла, а тут новый повод спустить всех собак.
Чувствуй я себя получше, непременно бы расстроилась, а так даже на это сил нет.
Перед тем как направиться на кухню, захожу в свою комнату и пишу ей сообщение. Не звоню специально, чтобы гневных нотаций не слушать.
Почему всё так происходит? Неприятности обрушиваются одна за одной? Я только настроилась на переезд от мамы и накопила небольшую сумму, которой бы мне хватило на первое время.
Если с работы уволят («если» – я всё же наивная), то ни о каком переезде и речи идти не сможет. Обидно…
Перечитав свое сообщение – несмотря на вчерашнюю неприятную ссору, я обращаюсь к Анжеле максимально корректно – бросаю телефон на постель.
Лечебные процедуры занимают у меня от силы минут десять. Стоя рядом с раковиной, придерживаюсь одной рукой за её чашу, а второй касаюсь лица. Щека горячая, словно бы раскаленная. До меня только в этот момент доходит, почему же так плохо.
Приходится вернуться в гардеробную и найти жаропонижающее.
Проглотить таблетку удается только с третьего раза, после чего я заваливаюсь в постель. В бок впивается край телефона. Вытянув его, скольжу по экрану поплывшим взглядом. Замечаю три пропущенных вызова и ещё несколько уведомлений о поступлении голосовых сообщений в мессенджере.
Анжела.
Поняв, что ее прорвало, выключаю звук на телефоне и, убрав его под подушку, засыпаю. Чтобы она ни сказала, явиться на работу я не смогу.
В сон проваливаюсь быстро и почти незаметно.
Просыпаюсь только в тот момент, когда кто-то начинает меня тормошить.
С огромным трудом разлепив веки, не понимаю – то ли вечер за окном, то ли раннее утро. Головная боль сопровождается гулом в ушах.
Слабость нереальная.
– Что ж ты творишь? – возмущается мама, стаскивая с меня одеяло. – Ты же сгоришь так! О чем только думала, когда накрывалась? Дуреха…
Глядя на нее из-под трепещущих от недомогания век, мне неожиданно приятно становится. Она редко обо мне так беспокоится, а сейчас ее напряжение почти что осязаемо.
Мне так долго не хватало её заботы…
Неужели нужно заболеть, чтобы тебя заметили?
Стараюсь припомнить моменты из детства, когда бы мы с ней проводили время только вдвоем. Например, прогулку в парке или поход в кинотеатр, но не могу. Меня брали только на те мероприятия, куда всей семьей отправлялись.
С братом она частенько проводила время вдвоем. А когда мне было лет восемь, мама вместе с Федей уехала по путевке в Сочи. Не знаю, почему так вышло и места для меня не хватило, но точно помню – я дни до их приезда считала.
На время отпуска мама оставила меня у своей тетки, а та была женщиной очень сварливой. Уж не знаю, почему она не смогла отказать племяннице и согласилась принять меня у себя, но высказывала недовольство регулярно, по несколько раз на дню, дескать, из-за меня готовить приходится постоянно, а я не ем ничего. Причина на самом деле была очень простой – виделась мне эта женщина ведьмой. Сейчас даже не скажу почему, возможно, я просто чувствовала её к себе отношение.
Мама долго вокруг меня суетится. Заставляет переодеться, после чего измеряет температуру.
– Сорок почти что! – охает. – Я сейчас скорую вызову.
– Мам, я могу дома лечиться… – выдавливаю из себя.