Марта Кетро – Рассеянная жизнь (страница 23)
Именно из-за девичьего вида Сашенька был особенно жёстким, и фасолька как-то быстро приручилась к нему — чтобы слушать голос и ходить на Арбате под какой-никакой крышей, ну и сам по себе он ей нравился. У него бёдра
Сашенька вроде как торговал видеокассетами в переходе, товар хранил прямо там, за неприметной дверцей в стене, где у них с фасолькой и состоялся первый спонтанный секс, просто чтобы пометить друг друга. Жил с парнями на Поварской, и она всё не могла понять, как с крошечной точки умудряются кормиться четверо: он, русоволосый Серёженька, здоровенный, лицом похожий на статую Давида и тоже бакинский, и ещё парочка таких, которые её не интересовали. На Серёженьку же она поглядывала с большим любопытством, но он, поначалу проявлявший интерес, всё чаще смотрел будто сквозь неё. Не очень-то и хотелось, но неприятно. Потом он и вовсе пропал с точки, а у Сашеньки сделался озабоченный вид, много суетился и с фасолькой здоровался тепло, но мимоходно. Только к концу лета его попустило, сели как-то в «Шемроке», поговорили: Серёженька, оказывается, в санаторий уехал.
— Вы такие деловые оба были, не подойди.
— А, так это хмурый, под хмурым всегда на делах, на заботе. Я соскочил, а Серый сам не смог, поехал домой поправляться.
Тут-то до неё и дошло, чем торговали мальчики помимо видеокассет, и она некоторое время добиралась на Арбат через Гогол
Фасолька начала понимать, что у каждой души своя скорость, одни проживают судьбу за два-три десятка лет, сжигая годы за дни, а другие не торопятся. И у неё, похоже, будет медленная жизнь, поэтому надо привыкать к тому, что много цветов на её глазах раскроются и увянут. Ценить их красоту, запоминать аромат — да, но не плакать же из-за них. Предстоит пережить много цветов, она уже тогда это знала. Только Джеф будет у неё навсегда.
В начале октября Коленька позвонил и сказал, что есть для неё письмецо, кто-то доехал до Святой земли и привёз новости. Договорились третьего числа встретиться в «Печоре», и около двух фасолька шла по Калининскому, наслаждаясь нежным осенним солнцем. Ей удалось отхватить платье по фигуре, что с её размерами было невероятной удачей. Когда у тебя бёдра восемьдесят два сантиметра, а в магазинах «маленький размер» — это сорок четвёртый, единственным решением остаётся стрейч. В одном из множества безымянных «комков» ей встретилось шерстяное коричневое платьице с лёгкой искоркой, обтянувшее тонкое тело, как перчатка. Может, самую малость неприлично, но был ещё плащ, которым она чрезвычайно гордилась, потому что переделала его сама. Такой как бы розовый, лососевый, что ли, фасолька в нём ещё в школу ходила и сносу ему не было, а тут в порыве вдохновения отрезала юбку-полусолнце, подшаманила и сделала из неё накидку типа пончо, а из верха построила капюшон. Не сказать, чтобы получилось аккуратно, но при её-то фигурке можно и мешок из-под картошки приспособить. Как-то перекроила огромную и уродливую клетчатую юбку в штаны, тоже не бог весть какие прекрасные, но её не портили. А сейчас и вовсе чувствовала себя королевой и даже жалела, что на Калининском безлюдно. Прохожих не попадалось вовсе и только лотки с конфетами никуда не делись, тепло одетые тётеньки стояли через каждые метров сто, но покупателей у них не было.
«Печора» пустовала, она одна сидела на втором этаже, потом возбуждённый Коленька прискакал, рассказал, что на Арбате с утра шмаляли из окон, он высунул нос и сразу утёк в переулки. Ах, да, она следила по телевизору — путч. Там дальше, у Белого дома, вообще убивают, но это было не особенно интересно, а вот новости от Джефа — да. На словах ничего конкретного, только, что жив-здоров, зато письмо передал.
Она взяла, но открывать не стала, положила на него ладонь и так сидела, пока Коленька не опомнился и не догадался уйти. Больше она его, кстати, не видела, через год он улетел в Штаты, а там зачем-то вышел из окошка на тридцать седьмом этаже, спьяну или от чистой грусти — непонятно. Жаль, скомканно попрощались, она тогда уже вся в письме утонула, пытаясь прочитать его кожей прежде, чем глазами.
Там было всего несколько торопливых и, кажется, пьяных строк, что любит, скучает, но пока не приедет. К себе не звал — он, оказывается, собирается перебраться за океан. Не так, чтобы сразу, надо отбыть в Израиле сколько-то времени, но потом свалит. Точно пока неизвестно ничего, как определится и доедет до нового места — сообщит. Бумага в этот раз была белая, в бледно-голубую клетку, более крупную, чем в фасолькиных школьных тетрадках, а чернила чёрные, в одном месте немного смазались, остался отпечаток пальца. Только обсмотрев письмо со всех сторон и даже для верности понюхав (пахло табаком или ей показалось?), фасолька поняла, что в нём говорится — Джеф точно сюда больше не приедет, через океан-то. Если уж через два моря не добрался, теперь всё. Всё.
Она закрыла глаза и так сидела, чувствуя, как утекает жизнь, уже зная, что вся не утечёт, будет капать, как кровища из порезанного пальца, не быстро, почти не больно, но так, что поделать ничего нельзя — сиди, смотри, как набухает тёмная капля, вырастает, отрывается и падает на пол, оставляя красивый след. Только это продлится годы и даже на трагедию не потянет — никто ж не умер, а что кровит, так ты не ковыряй, и заживёт. Но ведь только по этим густым каплям она понимала, что жива, остальное же так, пустое.
В тот год октябрь до самой середины был тёплым и сухим, она всей кожей чувствовала последние золотые дни, когда можно носить маленькое платье, тонкие колготки и туфли. А в самый распоследний радостный день поехала на Арбат и зашла туда, где не была уже больше года — в «Аквариум». Её осенила счастливая идея найти подарок для Джефа. Раз уж люди ездили туда-сюда, письмо вон передали, то, может, и её посылочку прихватят.
Недолго думала, что подарить — такое, чего у них там нету, а он любит, и чтобы о ней напомнило. Семидесятиградусную виноградную чачу, например, которую они пили однажды в октябре, чтобы глотнул — и сразу мокрая дорога, золотые фонари и голос женщины влюблённой, и хруст песка, и храп коня, и мигалки ментовские.
Понадеялась, что может бармен там прежний или из завсегдатаев кто подскажет, где искать. Вошла, с порога увидела знакомый народ и даже Альберта, будто не исчезала никуда. Со всеми обнялась, пощебетала и про чачу спросила, но никто ничего толкового не посоветовал. Было огорчилась, но какой-то мелкий бритый парень вдруг вылез, говорит, знаю, надо по Сивцеву Вражку вниз пойти, есть местечко неприметное, там продадут.
Если бы она присмотрелась, то увидела бы, что он странноват — сидит вроде спокойно, но живот прикрыл руками и ссутулился. И движения слишком быстрые, видно, что нарочно притормаживается, а так резкий, как понос, и злющий. Но фасолька не присматривалась: ну, незнакомый, но какая разница, в «Аквариуме» все свои, и потому согласилась, когда он предложил отвести за чачей.
Альберт покосился, но ничего не сказал, она помахала всем на прощанье, сбежала по лестнице и пошла рядом с парнем, чуть не пританцовывая. Ведь подарок — это почти как встреча, она могла как следует представить Джефа, откручивающего крышечку безымянной бутыли: вот он принюхивается к острому запаху, прикрыв глаза, прикладывается, делает первый огненный глоток из горлá, и она даже чувствует огонь, обжигающий его, и тепло в груди.
Парень тем временем что-то говорит о том, что они тут с друзьями купили и расселили коммуналку, надо зайти на минутку, и она действительно заходит с ним в огромную старую квартиру, пустую, скрипящую дверями и половицами, даже и не грязную, но и не совсем живую. Оказываются в комнате, где из мебели небольшой телевизор, тумбочка и матрас, на который парень её настойчиво подталкивает, и только тогда она перестаёт улыбаться. Пятится к дверям, но неожиданно получает короткий быстрый удар в печень и падает, задохнувшись от боли. «Давай, выбирай, или я один, или остальных позову», — шипит парень, и дверь тут же открывается и кто-то говорит: «Мишань, помощь не нужна?» — «Не нужна?» — спрашивает у неё парень, и она быстро мотает головой: «нет, нет». И потом стоит на коленях, он долго и размеренно трахает её, два раза подряд, а она думает только о том, что не подцепить бы опять чего. Наконец он отпускает, но уйти не даёт, велит лечь рядом, закуривает и неспешно рассказывает, что освободился только вот, восемь лет оттрубил, обратно не собирается, так что ей дёргаться не надо, если жить хочет. Нормально же поладили, так-то он парень нормальный и жениться может. «Я когда пацанёнком был, ездил на Арбат, смотрел на вас, тамошних крутых, думал: вырасту — тоже золотой стану. И тёлку себе такую заведу».