Марта Геллхорн – Лицо войны. Военная хроника 1936–1988 (страница 41)
– Нравятся, конечно. Выглядят очень неплохими ребятами. Просто ненормальные, вот и все.
– Такими темпами они нас скоро оттеснят обратно к Рейну, – сказал невысокий солдат. – Сегодня с утра они перебросили просто уйму людей.
– Пускай, – ответил его коллега. – Надеюсь, побыстрее оттеснят. Надеюсь, они заберут себе всю Германию. Они разберутся, что с ней делать, брат. Точно разберутся. Пускай. Чего я хочу, так это просто вернуться домой.
Дахау
Мы покинули Германию на транспортниках C-47, перевозивших американских военнопленных. Самолеты выстроились на травяном поле в Регенсбурге, пассажиры ждали, сидя в тени под крыльями. Они никуда не отходили от самолетов; никто не собирался пропустить этот рейс. Когда командир экипажа скомандовал подниматься на борт, мы забрались в С-47 так быстро, будто спасались от пожара. Пока мы летели над Германией, никто не смотрел в окна. Никто не хотел никогда больше видеть эту страну. Американские пленные отвернулись от нее с ненавистью и отвращением. Сначала они не разговаривали, но, когда стало ясно, что Германия навсегда осталась позади, они заговорили о тюрьмах, в которых побывали. Немцев мы не обсуждали – они уже в прошлом, сказать о них нечего.
– Нам никто не поверит, – сказал солдат.
Все согласились; никто им не поверит.
– А где вас взяли в плен, мисс? – спросил солдат.
– Я лишь попутчица, ездила взглянуть на Дахау.
Один из солдат вдруг произнес:
– Мы обязаны об этом говорить. Поверит нам кто-нибудь или нет – мы обязаны.
За колючей проволокой и забором под напряжением на солнце сидели скелеты и искали у себя вшей. Они лишены возраста и лиц; все похожи друг на друга – если ваша жизнь сложится удачно, ничего подобного вы никогда не увидите. Мы пересекли широкую и пыльную территорию между бараками, заполненную скелетами, и направились в больницу. Там сидело еще больше скелетов, все они пахли болезнью и смертью. Они смотрели на нас, но не двигались; на лицах – на кости натянута желтоватая загрубевшая кожа – не было никакого выражения. То, что когда-то было человеком, прошаркало в кабинет врача – поляк ростом метр восемьдесят и весом меньше сорока пяти килограммов; на нем была полосатая тюремная роба, пара незашнурованных ботинок и одеяло, которым он пытался обернуть ноги. На лице выделялись огромные, странные глаза, а челюсть, казалось, готова была прорезать кожу. Его привезли в Дахау из Бухенвальда на последнем поезде смерти. За пределами лагеря на железной дороге все еще стояли пятьдесят вагонов, заполненные его мертвыми попутчиками; последние три дня американская армия заставляет жителей города Дахау хоронить этих мертвецов. Когда поезд прибыл, немецкие охранники заперли в вагонах мужчин, женщин и детей, где те медленно умирали от голода, жажды и удушья. Они кричали и пытались вырваться наружу; время от времени, чтобы прекратить шум, охранники стреляли по вагонам.
Этот человек выжил; его нашли под грудой трупов. Теперь он стоял на костях, которые когда-то были его ногами, и рассказывал нам о пережитом, но вдруг заплакал.
– Все мертвы, – сказал он, и лицо, которое уже не было обычным лицом, исказилось болью, печалью или ужасом. – Никого не осталось. Все мертвы. Я ничего не могу. Вот он я, и со мной покончено, я ничего не могу. Все мертвы.
Польский врач, который был узником Дахау на протяжении пяти лет, сказал:
– Через четыре недели вы снова станете молодым человеком. Все будет в порядке.
Возможно, его тело будет жить и снова наберется сил, но не верится, что эти глаза когда-нибудь станут такими же, как у других людей.
Доктор невероятно бесстрастно рассказывал о том, что видел в больнице. Он видел все, что они делали, но никак не мог их остановить. Заключенные говорили так же – тихо, со странной улыбкой, словно извиняясь за то, что рассказывают о таких отвратительных вещах людям, которые живут в реальном мире, и вряд ли можно ожидать, что те поймут Дахау.
– Немцы проводили здесь необычные эксперименты, – сказал доктор. – Они хотели понять, как долго летчик может продержаться без кислорода, как высоко в небо он сможет подняться. Поэтому у них была специальная герметичная камера, из которой они выкачивали кислород. Быстрая смерть, не более пятнадцати минут, но страшная. В рамках этого эксперимента они убили не так уж много людей, всего восемьсот. Было установлено, что никто не может выжить на высоте выше одиннадцати тысяч метров без кислорода.
– Кого они отбирали для этого эксперимента? – спросила я.
– Кого угодно, лишь бы он был здоров. Они выбирали самых сильных. Смертность, конечно, была стопроцентной.
– Очень занимательно, не правда ли? – сказал другой польский врач.
Мы не смотрели друг на друга. Не знаю, как это объяснить, но я чувствовала не только страшный гнев, но и стыд. За все человечество.
– Еще проводили опыты с водой, – сказал первый врач. – Целью было узнать, как долго протянут летчики, если их собьют над водой: скажем, над Ла-Маншем. Для этого немецкие врачи по шею помещали узников в большие чаны с ледяной водой. Установили, что человеческое тело может выдержать два с половиной часа в воде при температуре восемь градусов ниже нуля. В ходе эксперимента они убили шестьсот человек. Некоторым заключенным приходилось проходить через это три раза, потому что они теряли сознание в начале эксперимента. Тогда их реанимировали и через несколько дней повторяли опыты.
– И они не кричали, не сопротивлялись?
Врач улыбнулся, услышав вопрос.
– В Дахау не было смысла кричать или сопротивляться. Совершенно бесполезно, никогда никому не помогло.
Вошел коллега польского врача; он знал об экспериментах с малярией. Немецкий врач, который был начальником армейских исследований в области тропической медицины, использовал Дахау как лабораторию, пытаясь найти способ выработать у немецких солдат иммунитет против малярии. Для этого он привил одиннадцати тысячам заключенных трехдневную малярию[66]. Смертность от самой болезни была не слишком высокой; для подопытных укол означал лишь то, что они, изнуренные лихорадкой, быстрее умрут от голода. Однако как-то раз три человека за день умерли от передозировки пирамидона, с которым немцы тогда вдруг решили поэкспериментировать. Вакцину от малярии так и не разработали.
В операционной польский хирург достал книгу записей, чтобы найти данные об операциях, проведенных врачами СС, – кастрациях и стерилизациях. Перед ними узников заставляли подписать бумагу о том, что они добровольно соглашаются на это увечье. Кастрировали евреев и цыган, стерилизовали всех иностранных рабов, уличенных в связи с немецкой женщиной. Этих немецких женщин отправляли в другие концлагеря.
У того польского хирурга остались только четыре передних верхних зуба. Остальные ему однажды выбил охранник – такое у него в тот день было настроение. Этот поступок не удивил ни врача, ни кого-либо еще. Никакая жестокость уже не могла их удивить. Они привыкли к систематическому зверству, которое царило в этом концентрационном лагере в течение двенадцати лет.
Хирург упомянул еще один эксперимент – довольно жуткий, по его словам, и, очевидно, совершенно бесполезный. Подопытными кроликами стали польские священники. (Через Дахау прошло более двух тысяч священников; в живых осталась одна тысяча.) Немецкие врачи вводили в верхнюю часть ноги заключенных, между мышцей и костью, бактерии стрептококка. Образовывался обширный абсцесс, сопровождавшийся лихорадкой и невыносимой болью. Польский врач знал о более чем ста случаях таких опытов; возможно, их было больше. Он зарегистрировал тридцать одну смерть, но обычно проходило от двух до трех месяцев непрерывной боли, прежде чем пациент умирал, и все они умирали после нескольких операций, проведенных в последние дни их жизни. Операции тоже были частью эксперимента – немецкие ученые проверяли, можно ли спасти человека на последних стадиях заболевания; ответ оказался отрицательным. Некоторые заключенные, которым немцы давали уже известное и испытанное противоядие, полностью выздоровели, но были и другие – они теперь передвигались по лагерю как могли, искалеченные на всю жизнь.
Затем, поскольку я не могла больше ничего слушать, мой проводник, немецкий социалист, который был узником Дахау в течение десяти с половиной лет, повел меня через территорию лагеря в тюрьму. В Дахау, чтобы отвлечься от окружающего ужаса, можно лишь пойти посмотреть на другой ужас. Тюрьма представляла собой длинное чистое здание с маленькими белыми камерами. Здесь обитали люди, которых заключенные называли N.N., что значит