Марта Геллхорн – Лицо войны. Военная хроника 1936–1988 (страница 40)

Вечером Торгау действительно выглядел живописно. Из одного дома доносились прекрасные печальные русские песни: низкие, медленные, полные траура; из окна другого высунулся молодой парень, наигрывая на губной гармошке что-то очень быстрое и живое. На улице можно было встретить кого угодно; русские солдаты очень разнообразны с точки зрения лиц и мундиров. По Торгау ходили и блондины, и монголы, и свирепого вида люди с усами в стиле XIX века, и мальчики лет шестнадцати – все это напоминало огромный лагерь кочевников, где все едят у костров, поют, играют в карты, а потом засыпают, завернувшись в одеяла. Мы услышали несколько выстрелов и встретили несколько пьяниц, и никто не обратил на это ни малейшего внимания. Мы проехали мимо нескольких горящих домов – очень симпатичное зрелище – и мимо двора, где собрали и сложили велосипеды со всего Торгау. Завтра, несомненно, части русской армии станет легче передвигаться.

Я сказала, что все это прекрасно, но как насчет поездки через Эльбу? Уверен, что недели через две все устроится, ответил полковник. Я, со своей стороны, была точно уверена в том, что не собираюсь торчать в Торгау две недели.

– Это политический вопрос, – сказал переводчик, – вы – капиталисты, а мы – коммунисты.

Я горячо им ответила, что мне нет дела, мормоны они, каннибалы или любители балета, главное – что мы союзники и, естественно, интересуемся друг другом и армиями друг друга. Никого, раздраженно сказала я, не волнует, куда они направляются, а их корреспонденты свободно ездят вместе с нашей армией, и все только рады их видеть. С другой стороны, если они будут вести себя так недоверчиво и недружелюбно, это всех разозлит, и они будут сами виноваты. Мы стремились понять русских, и никто из нас в этих краях не интересовался политикой. Поэтому было бы здорово, если бы они для разнообразия показали себя чуть более открытыми. Наши собеседники согласились с этими аргументами, но сказали, что в их армии ничего не делается без разрешения, а разрешения пока не поступило. Хорошо, сказала я, но пока мы все не сможем свободно общаться друг с другом, не будет ни доверия, ни надежных отношений, и ни к чему хорошему это не приведет.

– Все со временем будет улажено, вот увидите, – сказал полковник.

– Время – деньги, – снова со знанием дела заметил переводчик.

Утром в центре внимания оказался понтонный мост через реку. Накануне, к изумлению наших солдат, пришли русские и помыли понтоны, поддерживающие деревянный настил. Сегодня появилось еще больше русских с горшками зеленой краски, и эти люди покрасили понтоны. Вдоль моста они воткнули маленькие ели, и мост стал невиданно красив. Теперь в лучах раннего солнца появилась процессия худых, тихих путников; это были русские – перемещенные лица, которых немцы угнали в рабство, и они пересекали Эльбу, чтобы вернуться домой. Эльба не очень широка, берега покрыты мягкой зеленой травой, но как только кто-нибудь переходил через этот мост и исчезал на противоположном берегу, он все равно что оказывался в Тибете, потому что это была запретная, неизведанная для нас территория.

Некоторое время все было относительно спокойно, мы сидели на каменной стене, смотрели на реку, курили и болтали о пустяках. Постепенно русские солдаты начали переходить по мосту на нашу сторону. Армия наступала как прилив: все двигались не в строю, никаких приказов не звучало. Она просто прибывала и перетекала через каменную набережную, а затем по дорогам позади нас – как прибывающая вода, как муравьи, как саранча. Не армия, а целый мир, пришедший в движение. Мы ничего не знали об их воинских формированиях (а русские нам не рассказывали) и не могли понять – это был полк, или дивизия, или шесть полков, или шесть дивизий, если уж на то пошло, но армия шла, шла и шла, разрозненная, бесформенная, удивительная, было очень шумно и слегка безумно, но все точно знали, что делают.

Сначала появились люди, целые полчища, в кителях, плащах, мешковатой униформе защитного цвета; они несли с собой автоматы, пистолеты, гранаты и прочее снаряжение. Казалось, они не маршировали и не делились на отряды, шли единой массой. Они выглядели усталыми, довольно равнодушными ко всему вокруг и, совершенно точно, закаленными в боях. Затем по мосту прогрохотали какие-то грузовики – бог знает, что это были за грузовики и где их произвели. В них сидело множество мужчин и женщин. Женщины были одеты и вооружены так же, как мужчины, носили то же снаряжение; молодые, они смотрелись очень коренастыми и крепкими, как первоклассные бойцы. Нам сказали, что эти женщины – прекрасные снайперы, а служили они в военной полиции. В этот момент на ближнем конце моста появилась женщина-солдат, она несла два флага наподобие семафорных флажков и заняла свою позицию. Она точно была из военной полиции и принялась уверенно регулировать движения этой невероятной толпы, размахивая флагами.

Дальше по мосту прогрохотал вьючный караван из телег и повозок, влекли их крепкие, но грязные лошади. Наездники обращались с лошадьми с удивительным мастерством – происходящее напоминало гонки на колесницах в фильме «Бен-Гур». На вьючном караване ехало все: постельное белье, одежда, кастрюли и сковородки, боеприпасы, а еще женщины, потому что русские женщины могут идти на войну вместе со своими мужчинами, и это кажется вполне разумной идеей. Это были не изнеженные девушки, а крестьянки, и выглядели они так, будто справятся с любой трудностью, пройдут любую дорогу, переживут любую зиму, не дрогнут ни перед одной опасностью.

После каравана появилось нечто похожее на первый локомотив – короткий, с огромной дымовой трубой, на буксире он тащил два огромных деревянных вагона. Солдаты на стене над рекой разразились аплодисментами, говоря: «А вот и транспорт пошел». По мосту проехали мужчины на велосипедах, потом еще больше мужчин прошло пешком, а затем проехало несколько грузовиков с понтонами. В воздухе висел шум – великолепный славянский гул, смешанный со стуком железных колес по булыжникам и случайными выкриками – то ли приказами, то ли проклятиями. В этом исходе не было никакого видимого плана; казалось, что мы смотрим удивительно реалистичный фильм о русских войсках во время войны с Наполеоном. Это было совершенно не похоже ни на что виденное нами раньше, и невозможно описать ощущение силы, которое исходило от этого хаоса людей и техники. Мы сидели на нашей стене и думали, как горько немцы, должно быть, пожалели, что напали на русских. Только дурак мог побеспокоить этих людей – в своей огромной бесформенной массе они были сокрушительными и устрашающими, как поток лавы.

Каким-то чудом эта толпа людей исчезла из Торгау, никто не знает как, и продолжила проникать вглубь страны, чтобы занять позиции вдоль реки Мульде, примерно в восьмидесяти километрах к западу. Понятия не имею, как это случилось, но это произошло. Следует отметить, что на груди многих русских сияли медали за Сталинградскую битву, все они проделали путь на запад длиной около пяти тысяч километров – и в основном, вероятно, пешком.

Наступило время обеда, и исход временно встал на паузу.

– Представление окончено, – сказал сидевший рядом со мной солдат. Затем изумленно подытожил увиденное: – Боже мой.

Мы пошли обратно к мосту, который ведет на американскую сторону Торгау. Два наших солдата охраняли мост, а русский солдат лет восемнадцати стоял напротив и, видимо, тоже его охранял со своей стороны. Трое русских перегнулись через каменные перила в середине моста – вдруг раздался громкий взрыв, и из потока воды вверх ударил фонтан.

– Это ерунда, – сказал один из американских караульных. – Они просто швыряют в воду гранаты. Очень любят это дело. Не знаю уж почему, но если увидите одного из них рядом с мостом, он обязательно кинет гранату в воду.

Русский караульный перешел улицу и удивленным голосом сказал: «Amerikanski?», на что наши солдаты ответили таким же удивленным тоном: «Russki?» Мы все пожали друг другу руки.

– Им нельзя отказать в рукопожатии, – сказал невысокий солдат. – Вот этот парень, например, стоит на мосту все утро, уже четвертый раз подходит, говорит «Amerikanski» и жмет руку.

– Это он чтобы показать, что мы союзники, – объяснил высокий солдат.

– Конечно, – сказал первый, – я не против. Мне только интересно, сколько еще раз сегодня парнишка будет это повторять.

– Посмотрите-ка на санитарную машину, – сказал высокий. Мы обернулись и увидели что-то вроде мебельного фургона, выкрашенного в зеленый цвет, с маленькими красными крестами на боку. Он остановился ниже по улице, и из него выползли, выбрались, хромая, или выпрыгнули раненые. Их обернули в одеяла и матрасы, и они скрылись в доме, который, видимо, был медпунктом.

– Первая их санитарная машина, которую я видел, – сказал высокий солдат. – Похоже, в армию они берут всех, кто только может ходить. У них много парней с повязками на голове, но, кажется, они не обращают на это внимания.

– Раньше я думал, что мы крутые ребята, – сказал другой солдат, – пока не увидел этих Russkis. Я имею в виду: вот кто действительно крут.

– Они ненормальные, – отрубил высокий.

– Почему это? – спросила я. – Разве они вам не нравятся?