Марси Коннолли – Сад похищенных душ (страница 12)

В итоге, когда наш пульс приходит в норму, мы выходим из-за дерева.

Но далеко мы так и не ушли.

От громогласного хихиканья страх обрушивается на меня со спины. С нехорошим предчувствием я резко поворачиваюсь.

– Я тебя знаю.

Симона стоит футах в двадцати от нас, держа на поводе маленького пони. Подол её лёгкого пожелтевшего платья заляпан запёкшейся грязью после езды верхом, а глаза ещё безумнее, чем раньше: последствия контроля леди Эшлинг. Танцующей походкой она направляется к нам, напевая свою неизменную присказку «Я тебя знаю» и перемежая её диким смехом. Теперь она кажется совсем невменяемой.

– Симона, – говорю я, – мы собираемся уходить, и ты за нами не идёшь.

Рядом со мной Лукас напевает себе под нос, готовясь при необходимости защитить нас магией света. Тени уже вьются вокруг моих пальцев.

– Я тебя знаю, – говорит она, остановившись в нескольких футах. – И она тоже.

Мои теневые ленты подхватывают её и надёжно пригвождают к дереву, а затем рядом привязывают пони. Симона сначала пытается вырваться, а потом снова заходится смехом.

Следом Лукас направляет свой свет, окружив дерево с привязанной к нему Симоной сверкающей стеной. Она слепит так сильно, что Симона точно не сможет различить, как мы уйдём. К сожалению, она уже знает, в какую сторону мы направляемся.

Но она только смеётся пугающим смехом. Мы ещё долго будем его слышать, прежде чем уйдём достаточно далеко.

Я показываю Лукасу, что мы идём на юг и сначала можем направиться в ту сторону, а потом по дуге выйти к деревне. Так есть надежда, что, если за нами пустят погоню, они проедут деревню раньше, чем мы до неё доберёмся.

– Ты права, – говорит Лукас, когда мы оставляем Симону позади. – Она самое жуткое создание, которое я когда-либо видел.

– Мне жаль её больше всех на свете. Симона охотится не по своей воле. Это всё леди Эшлинг. В прошлую нашу встречу она успела меня предупредить, прежде чем леди захватила её сознание.

– Но как она это делает? – морщит лоб Лукас.

– Дара как-то рассказывала мне, что её способность к пожиранию магии иногда выходит из-под контроля, и тогда её жертвы становятся опустошёнными оболочками, а не цветами – похоже, как и в этом случае. Я никогда специально не размышляла над этим, но, наверное, леди Эшлинг использует их по-другому. Как Симону.

– Думаешь, есть и другие такие же? – Лукаса передёргивает. – Ну, в одном ты точно права. Эта девочка кажется пустой. Как будто в ней совсем нет света. Ни единой искры. Совсем ничего.

Мы идём быстро и молча, чтобы как можно скорее оставить позади Симону и наши тревожные мысли.

Глава двенадцатая

Кполудню мы добираемся до деревни. Это сонное место, окружённое высокими ивами, плакучие ветви которых скрывают из виду дома. Все они построены из того же белого камня, какой мы видели в ущелье, где провели ночь, с красными крышами и круглыми окнами. Зайдя в местный магазин, чтобы пополнить запасы провизии, мы идём по деревне в поисках названия улицы и номера дома, указанных в документе.

День стоит тихий, разве что иногда доносятся птичьи трели или реплики прохожих. Тени здесь тихие, простые и, когда мы проходим мимо, тянутся ко мне. Но сейчас я не могу остановиться и поиграть с ними. Я так поглощена мыслями о наших поисках, что не сразу понимаю: что-то не так.

Все прохожие с опаской смотрят на нас и переходят на другую сторону улицы. Я толкаю Лукаса локтем:

– Ты заметил, что от нас шарахаются?

Он пожимает плечами:

– Может, они просто не любят чужаков.

Я закусываю губу, но не подчиняюсь желанию набросить на нас тени и спрятаться.

– Возможно, ты прав.

Несмотря на слова Лукаса, я не могу избавиться от ощущения, что меня всюду провожают злыми взглядами. Скоро на нас не только смотрят – я слышу приглушённые шепотки. У меня мурашки по всей коже, и всё, чего мне хочется, – это провалиться сквозь землю.

И вдруг внезапно, без предупреждения, пожилая женщина с тележкой, полной цветов на продажу, подбегает к нам, вопя и размахивая руками.

– Как ты смеешь снова показываться здесь! – Я отступаю назад, когда она тычет пальцем мне в нос. – Тебе здесь не рады, девочка!

Я в таком потрясении, что не могу ничего сказать. К счастью, вмешивается Лукас:

– В каком смысле «снова»? Мы первый раз в этой деревне.

Женщина щурит свои тёмные глаза:

– Я не знаю, кто ты, мой мальчик, но эта девочка была здесь пару дней назад. Носилась по посёлку, будто за ней сам дьявол гонялся, визжала что-то жуткое про комету, которая пролетела несколько дней назад. – Женщина выпрямляется и скрещивает руки на груди. – Она сшибла мою тачку и лишила меня дневной выручки. – Взмахом руки женщина указывает на здание позади неё. – Спросите кого угодно. Все видели, что она тут устроила.

– Это невозможно, – говорит Лукас. – Мы идём от самого побережья. Вчера мы шли по лесу и ночевали в ущелье. Это была не Эммелина.

У меня сжимается сердце.

– Но я знаю, кто это был. Её зовут Дара. Она владеет магией перевоплощения и любит принимать мой облик.

Старушка обдумывает мои слова:

– Ну, думаю, это объясняет, как ей удалось отрастить рога и распугать смотрителей, когда они попытались вышвырнуть её отсюда. Но откуда нам знать, что ты не умеешь менять облик?

Я сглатываю комок в горле. До этого мы вели себя осторожно и никому не рассказывали о наших способностях, но теперь, когда вокруг собираются люди и их гнев всё нарастает, вряд ли у меня есть выбор.

– Потому что у меня уже есть дар, и это не магия перевоплощений. Я ткачиха теней.

Лукас, хотя и удивился моему признанию, головы не теряет:

– А ни у кого не может быть больше одного дара.

Женщина хмыкает:

– Докажите, что говорите правду, и мы позволим вам пройти.

Лукас ободряюще толкает меня локтем, и я, сделав глубокий вдох, приказываю тени старушки дёрнуться и покачаться. Стоящая рядом женщина ахает, и только тогда старушка замечает мои манипуляции с тенью и, издав лающий смешок, расплывается в улыбке:

– Верю, дорогие мои. Можете проходить. Но вы уж поскорее разберитесь с тем, зачем явились.

Радость бурлит во мне, когда деревенские расходятся, но предупреждение не медлить всё ещё звучит в ушах. Не стоит здесь задерживаться. Особенно теперь, когда они узнали о моём даре. Это всего лишь вопрос времени, когда леди Эшлинг снова нападёт на наш след. Мы ускоряем шаг.

– Как считаешь, о чём думала Дара, когда пришла сюда? – спрашивает Лукас, задумчиво морща лоб.

– Это явно не совпадение, она идёт той же дорогой, что и мы.

– Но откуда ей знать, куда идти? Это нелогично.

Я играю с тенями деревьев вокруг, думая о том же самом. А потом всё понимаю и вою от досады.

– Она сидела у меня в сумке. Она могла заглянуть в список или другие документы! – Внутри у меня всё перекручено. – Надеюсь, Дара не распугает там всех к тому времени, когда мы найдём нужный дом.

– Что бы она ни задумала, ясно одно, – говорит Лукас. – Что в этом нет ничего хорошего.

Меня пробирает дрожь. Он прав, и это беспокоит меня сильнее, чем я готова признать.

Скоро мы находим нужную улицу и останавливаемся перед каменным домом с красной крышей, где должна жить семья с одарённым ребёнком примерно нашего возраста.

Мы стучимся во входную дверь, но никто не отвечает.

– Может, их нет дома? – предполагает Лукас, но я чувствую, что-то не так, и, отойдя на тротуар, оглядываю дом. Окна грязные, небольшой сад вдоль стены зарос сорняком. И крыша – на ней тёмное пятно с опалёнными краями, я не вижу его чётко, но уверена, что это дыра.

Камень падает мне на сердце. Мы опоздали. Опять.

– Лукас, я думаю, они здесь уже не живут. Уже нет.

Он хмурится:

– Давай проверим.

Друг дёргает за ручку, и дверь легко, со скрипом отворяется. Мы обеспокоенно переглядываемся и входим в дом. В тусклом свете видна маленькая кухня: по центру круглый стол и три стула вокруг. На столе стоит чёрная миска, и, осмотрев её, мы понимаем, что она обожжена, а внутри лежат сгоревшие фрукты. Без сомнения, тот, кто здесь жил, мог дышать огнём.

– Эй? – зовёт Лукас, но никто не отзывается. Только пыль плывёт в потоках света, струящегося из окон.

Мы обыскиваем дом, но никого не находим. Добравшись до второй спальни, я медлю на пороге. Должно быть, это была комната огнедышащего. И наверное, сюда их отвели. Всё вокруг чёрное и обугленное, как будто они дрались не на жизнь, а на смерть. Возможно, дом пуст потому, что им удалось сбежать. Надежда умирает последней.