Марлон Джеймс – Лунная Ведьма, Король-Паук (страница 69)

– Ну так что, хочешь фетиш?

– Нет.

– Почему?

– Я к ним не расположена.

– Ты не веришь богам?

– Боги сами не доверяют богам.

– Неужели это так? Кто из них нашептал это тебе на ухо?

– Если б я была богом, знающим повадки других богов, то как бы я могла им доверять?

– Девочка, ты говоришь так, будто долго думала об этом.

– Что это за бог, когда ты должен тратить время на раздумья о нем?

Кеме закатывает глаза к небу.

– Санго, если ты сейчас востришь молнию, то пожалуйста, пощади мой дом и порази только ее, – говорит он со смехом. – Что ты имеешь против богов?

– А что ты имеешь за них?

– Девонька, не отвечай на вопрос вопросом.

Кеме вольготней располагается на траве; ясно, что он доволен собой. Он манит меня сесть рядом. На своем собственном дворе он выглядит по-другому, как хозяин, а я пока не уверена, кто здесь я.

– Молить богов у меня причины нет, – говорю я.

– Вот как? Послушайте ее! А о еде? О прибежище, о хорошей одежде? Успехе в войне? О дожде? И это лишь то, что нужно лично тебе. А как насчет того, чтобы поблагодарить богов за все хорошее и за то, что они сами благие?

– Благих богов не бывает.

Он хмурится, затем улыбается, а затем говорит:

– Оставь ступу и продолжай, премудрый мышонок.

Я подавляю в себе раздражение:

– В свое время я слышала, как госпожа Комвоно…

– Кто?

– Да не важно. В общем, от нее я слышала: «Доверься богам, потому что в конечном итоге боги добры». А ее всё равно изгнали. Мне кажется, что боги говорят о своей благости только потому, что они боги и никто не посмеет бросить им вызов, даже если они на самом деле злы. Или же добро есть добро, а зло есть зло, независимо от того, есть бог или нет. А если это так, то и называть бога добрым тоже бессмысленно.

Кеме смотрит на меня так, будто я произнесла невесть какую ересь, и я отворачиваюсь с видом, что наговорила непотребно много.

– Извини, – бросаю я.

– Не извиняйся за свой поток. Извинись только, если он прервется.

Я отношу молотое зерно на кухню, а он идет за мной, как бычок на веревочке.

– Ты напоминаешь мне кого-то… или что-то. Что-то, чего я не знаю…

Раньше я думала, что есть вещи, которые делаются сами собой, или же есть способ, каким их нужно делать. Даже если я не знаю, как принято поступать в тех или иных случаях, то есть обычай, и кто-то – возможно, более умудренная старшая женщина, – кто должен мне его по уму растолковать. Но что, если сама женщина родилась в хижине с мальчишками и наперечет знает только женщин, которые стремятся ее использовать? И что сказать, когда единственная старшая женщина, которую ты можешь спросить о том, как быть, – это жена того же мужчины, член которого ты не прочь заполучить сама? И мы молчим, потому что мне не у кого спросить, а он не делает никакого выбора. Сколько раз я думала и представляла, как такое может произойти; оказывается, я думала вообще не то. Он вроде как собирается выйти из комнаты, но вместо этого подходит впритирку, хотя между мной и дверным проемом места хоть отбавляй. Я чувствую от него легкий запах железа – от кольчуги, которую он носит поверх красной туники, – а он сейчас обнюхивает меня как голодный. Мой нос нежно проводит дорожку по его шее, а руки мои смелее, чем у него; они проникают под тунику и, шаря под тканью, хватают его член и обжимают, двигая на нем кожицу вверх и вниз, до самых орехов, которые я хватаю так крепко, что он с протяжным стоном начинает дрожать. Я толкаю его в одну сторону от дверного проема, а он меня в другую; краем уха я прислушиваюсь к детскому визгу, но только на мгновение, потому что его пальцы водят у меня между ног, а затем входят в меня, затем снова кружат вокруг, а затем мой халат слетает так быстро, что я и не помню, когда в нем была. Он втягивает губами мой сосок, да так сильно, что в упоении мычит; я срываю с него красную тунику, но она пристает к его шее, и через ткань он снова ищет губами мой сосок, а я смотрю, как меня снаружи сосет ямка в ненасытном красном покрове. Я хочу открыть его для себя, так как мне еще лишь предстоит познать мужчину, и провожу рукой по жилистой стиральной доске между его грудью и членом, который я теперь не могу выпустить, потому что он разбухает в моей руке. И растет всё больше и больше. Будь я женщиной с головой, я бы заметила, каким он становится большим, ой как разросся, даже боязно. Большой не в том смысле, что я прикидываю, что же он со мной сделает, если я это позволю, а в том, что хочется о нем пошептаться с другой какой-нибудь женщиной – когда вы, например, обе скабрезно визжите где-нибудь на рынке, где она взахлеб исподтишка рассказывает, как он, мол, засадил ей так, что чуть не треснула дыра, достал аж до горла и брызнул семя ей через ноздри. К действительности меня возвращает шум – что-то вроде рычания, как у животного, но он исчезает, когда я, теряя себя, горячечно шепчу: «Прочь из моей головы, женщина без имени!» – а он поднимает меня, и я обхватываю его ногами, и чувствую в его дыхании запах пира; трапезы, которую я в кои-то веки помогаю готовить, и это дает ощущение, что я готовлю его к этой ночи, и он держит меня одной рукой, а другой вправляет свое копье прямо в меня.

Дом небольшой, но в нем всегда можно найти местечко, где никто не потревожит. Временами бывает ощущение, что мы где-то вообще в другом доме или комнате, отделенной от остальных, потому что при соитии я безудержно кричу, но ничего вокруг не падает и никто не прибегает. Порой мне кажется, что для него это не более чем забава, потому что над моим телом он не работает, если вначале не поработать над разумом – настолько, что, бывает, еще до темноты мой разум задается мыслями, какую мелочь мне следует углубить, а какую глупость заставить смотреться умной. Бывают дни, когда даже недоумеваешь, зачем он вообще приходил уединяться.

Но обо всем этом я забываю, когда усаживаюсь на него или он плывет на мне. Спустя две луны, когда я говорю, чтобы он сжимал меня крепче и жахал неистовей, он не воспринимает это как приглашение к поединку или желание превзойти себя в нежности касаний, рисовании рун на мне своим языком или колочении меня бедрами. Я держу его снизу за ягодицы и насаживаюсь между ними, заставляя его стонать так же, как и я. Стоны заставляют меня поднять глаза на медный щит в углу, такой блестящий, что я нередко улавливаю в нем себя. Только сейчас в нем отражаюсь не я.

– Боги!

Спрыгнув с Кеме, я хватаю ближайшее, что может сойти за ткань – шкуру зебры, прилипшую к полу. Я пытаюсь за ней укрыться, полагая, что сейчас схлопочу пощечину или вопль, а то и нож в шею. Или увижу, как кинжал пронзает шею Кеме – но он просто раскладывается и закладывает руки за голову, никуда особо не глядя, хотя член у него продолжает дыбиться в темноте. Судя по взгляду, он не прочь, если я снова его оседлаю, ну а если не надумаю, то и так хорошо. При повторном взгляде на щит видение исчезает. Всё это события тех четырех лун, из которых две мы с ним вот так милуемся-щемимся. И вот ко мне в амбар приходит она, жена. Мы с ребятней обмолачиваем сорго уже так долго, что я про нее забываю; сейчас, наверное, будет ругаться, что много зерен остается в колосьях из-за того, что я морочу детей: дескать, помол зерна – увлекательная игра.

– Скоро, совсем скоро тебя начнет подташнивать. Всё, что заходит через твой рот, будет выходить наружу пуще, чем через заднюю дырку. Уловила?

– Что-то нет.

– Ничего. Тошнотики здесь обычное дело. Но если станет хуже, то надо будет наведаться к знахарке, поняла?

– Не возьму в толк, о чем…

– Если тошнотики сильней обычного, то он ох как обрадуется. Тошнотики – это к девочке. Будет девочка.

Йетунде скрывается в доме прежде, чем до меня доходит, что она имела в виду.

«Можно подумать, что за всем этим ты избавляешься от подобных мыслей, – звучит в голове голос, похожий на мой собственный. – Посмотри, как твои руки заняты тремя детьми, которые не твои, но теперь твои, и хлопотами по дому, где как только заканчивается одна, сразу же начинается другая; с каким-то подобием цели и с мужчиной, который доводит тебя до исступления по четыре-пять раз за ночь, а затем оставляет тебя в твоей комнате или своей, или на кухне, или за большим деревом, и идет к своей первой жене, которая затаивается, когда ты начинаешь вести себя как вторая жена или первая наложница. Посмотри, как заняты твои руки, но ты каждое утро опустошаешь свой разум, чтобы освободить место для него. Для того, с кем ты не хочешь видеться в снах из опасения, что он будет там тобой повелевать, но который по многу раз завладевает твоим разумом наяву, так что когда у тебя до сих пор подгорает еда или вода льется мимо кувшина, это всё потому, что ты заставляешь его занять место в твоей голове. И ты не даешь ему уйти, покуда не надумаешь какой-нибудь способ убить его».

– Аеси.

Это имя я произношу вполголоса себе под нос, будто пытаясь его ухватить. Я смотрю на Йетунде и думаю, что, конечно, я не первая женщина, которая должна приучиться отпускать что-то, но отпустить не могу. Есть шрамы, что заживают, а есть такие, что нарывают и гноятся. Не одну ночь я вижу, как он попадается в мой ветер, которым я швыряю его о деревья – одно за другим, одно за другим, – пока он не падает плоским как лист. Или я похищаю богиню рек и водопадов, привязываю ее к огромным воротам королевской ограды и стегаю, стегаю, пока она не исторгает поток, топящий в этих пределах всех, особенно детей, чтобы зло не размножалось.