Марлон Джеймс – Лунная Ведьма, Король-Паук (страница 71)

– Свинобой! Свинобой! – безумствует толпа, и когда он встает во весь рост, то оказывается выше меня по меньшей мере на четыре головы. Не успеваю я даже задаться вопросом, где его палка, как он протягивает руку, и кто-то или что-то из темноты подает ему кованую дубину, похожую на молот.

– Но это же бой на палках! – выкрикиваю я, но в гвалте толпы мой голос всего лишь шепот. Снова рев, и Свинобой как буйвол бросается на меня. Я проворно отскакиваю, но проворен и он, и я еле успеваю откатиться, прежде чем его молот пробивает настил. Он всё молотит, а я катаюсь с такой быстротой, что всё расплывается, и я с криком вылетаю с настила. Вцепившись в какой-то валун, я впервые смотрю вниз, в темноту с тенями облаков. Пытаюсь подтянуться, но на камне взобраться некуда, я размахиваю ногами в попытке ухватиться за прямоугольник случайной двери и отталкиваюсь от камня. Свинобой стоит спиной ко мне, купаясь в одобрительных возгласах. С двери я прыгаю на камень побольше, на этот раз выверяя прыжок, и когда притопленный весом камень поднимается, силу толчка я использую на скачок обратно к середине настила. Свинобой всё купается в овациях, свисте и пении, поэтому не видит, как я со всей силы замахиваюсь и луплю его палкой по бедру. Он с криком оборачивается и бежит за мной, остервенело размахивая своей дубиной. Между делом я замечаю, что, несмотря на дубину вместо палки, он дерется в северном стиле, где поединщики просто хлещут друг друга, пока одному, измочаленному, не остается только отгораживаться от ударов. Но от такой дубинищи не загородишься, и мне остается лишь увертываться.

И тут происходит это. Я подскакиваю в прыжке, но не приземляюсь, а зависаю высоко над его головой. «Уууууу» – гудит в ушах раскатистый гул толпы. Его голова подставлена моей палке, и я, вертясь волчком, от души хлещу – по левой челюсти, затем по правой, снова по левой, снова по правой, затем по шее, с рассечением губы. Один из ударов надсекает ему грудь. Ветер, мой молодчина ветер, решил мне помочь, я знаю это.

«Твой кинжал уместен на улице, а не на донге», – говорит голос, похожий на мой, но я его отключаю. Он прикрывает свой живот, но я целюсь не туда. Однако вместо кровопролития мой удар в пах высекает лишь искру. Там железный доспех. Толпа улюлюкает над ним и освистывает меня за то, что я бью туда, куда не положено – это выводит меня из себя. Между тем он кидается на меня снова – на северный манер, как будто все вокруг букашки, а каждый его удар молот. Судорожным усилием он пытается сбить меня с неба, но ветер смещает меня вбок, и я ударом рассекаю ему лоб и нос. Свинобой визжит как резаный и, схватившись за лицо, падает на одно колено. В его вое можно разобрать только то, что женщинам нравилось его лицо. Он бросается на меня, и я уворачиваюсь, но он к этому готов, и я попадаю прямо под замах дубины, которая лупит меня в живот.

Я падаю и катаюсь, желудок выворачивает наизнанку. Он идет за мной – надо двигаться и думать, быстро думать. Но поздно: он хватает меня за лодыжку. Мне удается выскользнуть, но он хватает меня снова, цепляет пальцем за пояс и швыряет с настила. Приземляюсь я на плавающий камень и катаюсь, сплевывая кровь. Именно здесь я понимаю, что, если вернусь с какой-нибудь отметиной, это вызовет вопросы у Кеме или Йетунды. Голос в голове звучит моими словами: «Глупая девчонка, радуйся, если хоть выберешься отсюда живой, не говоря уж о твоих побоях».

Люди кричат «Разрушитель Свиней», «Мальчик без имени», «Свинья уничтожит Мальчика без имени». Разрушитель Свиней низко пригибается и прыгает в темноте, и я ничего не вижу и ничего не слышу, пока две гигантские ноги не приближаются прямо к моей голове, и я откатываюсь в сторону и падаю со скалы.

– Свинобой! – качает толпа. – Безымяшка! Свинобой, добей Безымяшку!

Свинобой, низко пригнувшись, прыгает в темноте, а я ничего не вижу и не слышу, пока прямо у моей головы не появляются две гигантские ноги. Толчок меня подбрасывает, и я слетаю с камня.

Толпа затихает. Эту тишину я слышу еще прежде, чем падаю. На лету пропускаю один камень, потом второй, третий и начинаю кричать. Мое падение тормозит какая-то ветка; я хватаюсь за нее, и она опускается вместе со мной быстро, непомерно быстро, но затем останавливается и сама несет меня кверху. «Перестань думать о небе, о падении, о том, что внизу, всё это просто пол». Сделать это позволяет густая темнота вокруг. Собравшись, я перепрыгиваю с одного камня на другой, взбегаю по ним, как по ступеням, и выскакиваю обратно на настил.

Видя, что не добил меня, Свинобой срывается на брань. Он тоже перепрыгивает с камня на камень, но оступается и падает. Толпа замирает с громовым ахом, когда он хватается за один из них, подтягивается, прыгает на деревянную доску и толкается в прыжке на настил, но на этот раз я к этому готова. Он прыгает с расчетом меня опрокинуть, но я подскакиваю ровно за миг до его приземления, а ветер – не ветер – толкает меня кверху, и настил своим резким креном опрокидывает его самого. Свинобой теперь держится за настил одной рукой, но гигантский дощатый щит кренится всё больше, и рука соскальзывает. Если настил выправится, то Свинобою лишь останется забраться обратно. Я съезжаю по наклонному краю настила, пятками сбиваю его пальцы, а вонзенный в дерево кинжал удерживает меня от падения следом. Вопль Свинобоя слышен до тех пор, пока его не гасит ветер. Толпа безмолвна настолько, что я впервые слышу, как на соседней крыше трепещет полотнище флага.

– Безымянный! – словно шилом пронзает молчание чей-то голос, а за ним взрывается вся толпа: – Бе-зы-мян-ный! Бе-зы-мян-ный!

Ко мне подходит устроитель и, расплываясь масленой улыбкой, признается, что был уверен в моей скорой встрече с предками, потому что я выбрала красное.

– Моим выбором была донга, – удивляюсь я, но он говорит:

– Вовсе нет. Красное – разновидность поединка. Есть красное и белое. Если белое, то бой идет до тех пор, пока один из поединщиков не падает или не сдается. А красное – это битва насмерть, или же пока один не срывается вниз, но там внизу подушек нет.

Я ковыляю домой.

Спустя четверть луны Кеме стучится ко мне в дверь; в руке хер, на лице улыбка, но я его не впускаю.

– Лунная кровь, – бросаю я.

Ох как меня терзает мой живот! Лунная кровь вызывает неприязнь у многих мужчин, и этот не исключение. Каждую часть тела с синяком, намеком на синяк или опасением, что это он, я скрываю муслиновой тканью. Обнаженной меня никто не видел пол-луны – то самое время, что я возвращаюсь на донгу к толпе, орущей: «Безымянный! Безымяшка!». Два боя – один белый, один красный – я проигрываю, но смерть проходит стороной, потому как другой боец в конце настолько ослаб, что не смог нанести последний удар.

Два поединка вничью – один после того, как в долгой схватке никто не может друг друга одолеть, а другой из-за того, что толпа скачет и бушует так, что откалывается часть помоста, которая не из дерева го. Ристалища продолжаются. Все остальные поединки я выигрываю – в общей сложности девять боев, из них пять красные. Кеме начинает замечать, что лунная кровь у меня слишком уж часто: не проходит и одной луны.

– Женскому телу не укажешь, – говорю я.

– Я уже запамятовал, как выглядит твое, – признается он.

– В нем нет ничего памятного, – говорю я.

Кровь. Редко обходится без того, чтобы она не окропляла настил донги. По прошествии шести лун мне приходит в голову: а не проговориться ли, что я женщина, а не юноша? Но это проходит, когда я окидываю взором толпу, вижу в ней женские лица и понимаю, что ни одна из них не пришла сюда по собственной охоте. Безымянный Юнец здесь почти чемпион, но не единственный, и я сторонюсь любых мужиков, которые намного крупнее меня. Устроитель боев сулит мне прибавку к деньгам, но затыкается, когда начинает видеть, что меня это мало заботит, после того как я три раза забываю забрать свой куш. Голос в голове, похожий на мой собственный, говорит: «Глянь на себя, каким аппетитным тебе кажется вкус крови». Можно вспомнить Свинобоя, что висел на настиле в каких-нибудь двух пальцах от меня, которые я ему отбила. «Я никого не убиваю, они сами убивают себя», – возражаю я. «Одним убийством не заканчивается там, где зреет еще одно», – говорит голос, на что я отвечаю: «Ты не знаешь, о чем говоришь».

– А я ничего и не говорил, – удивляется сынишка Кеме.

Я прикрываю себе рот рукой. Прямо здесь в комнате сейчас играют двое детей.

В ту же ночь ко мне в комнату приходит Кеме и говорит:

– Послушай, женщина: больше никаких отговорок про лунную кровь. Прошло всего пол-луны. Я ведь считаю ночи, – добавляет он, но я и не противлюсь. Всё происходит по-тихому, когда я опускаюсь на пол и задираю муслин себе до талии. Кеме ехидно посмеивается и просит перевернуться, а я хоть и не хочу, но не желаю его расспросов, зачем и почему. Надеюсь только, что муслин не выдаст, что там под ним.

– Ну ладно, будь монашкой, раз ты так хочешь, – говорит он и вставляет мне так быстро, что я вздрагиваю. Неостановимый, он властно наяривает сверху. Времени на раскачку нет; я только хватаю его за бедра и прижимаюсь рукой к щеке, надеясь медленно вводить и выводить его, но он жахает жестко и напористо, как голодный. Мои вздрагивания, тихие вскрики и постанывание, вместе с учащенным дыханием, он принимает за удовольствие, хотя для меня каждое из них – это бередящая боль растяжений, подвывихов и синяков. Неизвестно, сколько еще я смогу это выносить, но приходится терпеть. «Пусть сунет куда-то еще, хотя бы в рот», – сочувственно подсказывает голос в моей голове, но тогда Кеме спросит, зачем и что со мной такое, а может даже сказать, чтобы я сняла муслин. «Тогда дави на него встречно, – призывает голос, – жмись передком к его животу, обхватив ногами его бедра, направляй движения сама. Мужчине сладко сдаваться, когда никто не видит, как он повержен». Я пытаюсь вести соитие сама, а он с жарким придыхом шепчет: