Марлон Джеймс – Лунная Ведьма, Король-Паук (страница 144)

На момент моего ухода он всё так и смотрит на свою кору, а я завидую, что, как бы сильно Икеде ни отмежевался от своего прошлого, он всё еще может смотреть на него как на нечто цельное, в отличие от меня. Я знаю, что это несправедливо; что он смотрит только на символ гриотства, который для него значит больше, и этот вес всё еще тяжел, но по крайней мере, когда он смотрит на прожитое, он его помнит. Я же, глядя на свое прошлое, вспоминаю его только по чьим-то рассказам и не знаю, сколько из того, что расцветает в моей голове, является воспоминанием или фантазией.

За моим отъездом смотрит О’го, который приноровился спать на крыше. Я иду по следам копыт, немного спускаюсь по дороге, после чего сворачиваю на каменистый буш. Да, вокруг ночь, но полная темнота в этих краях не наступает никогда. Первой я замечаю лошадь. В каких-то двадцати шагах впереди на грязи сидит Якву и потирает синяк на колене. Я знаю, что мое приближение он слышит, но не утруждается пошевелиться.

– Изобретательна, сука, чертовски изобретательна.

– Не притворяйся, что знаешь смысл этого слова, – говорю я.

– Я б сказал, что мог бы тебя убить, но теперь мы оба видим, что этому не сбыться.

Итак, насчет заклятия, которое я велела той ведьме наложить на девушку. Мое желание мы с ведьмой обсуждали на древнем северном наречии, которое, я знаю, Якву неизвестно – на случай, если он будет бдить и подслушивать. Те чары были наложены на девушку и на веревочку, которую я превратила в ножной браслет, ведь девушки все, как одна, любят моду. Якву мода не заботит, поэтому браслет он с лодыжки не снял. Не помню точно, на какое расстояние она может убегать, отъезжать или заплывать, но если отдалится чересчур далеко в быстром темпе, то врежется в невидимую стену, которая существует только для нее. Я хохочу, представляя картину, как Якву на моей лошади скачет галопом прочь и вдруг натыкается на неодолимую, невидимую преграду. Лошади хоть бы что, а он с нее шлепается. Я всё еще смеюсь, когда он вскакивает и в бешенстве кидается ко мне:

– Гребаное отродье из джунглей!

Он всё еще выкрикивает проклятия, когда мой ветер – не ветер – подкидывает его в небо и оставляет там кружиться кубарем. Мне приходит в голову его приподнять, чтобы он взвился еще выше, сбивая с толку птиц, которые теперь находятся под ним. Есть искушение подбросить его так высоко, чтобы у него нос покрылся инеем, но тут я вспоминаю, что нос этот не его. Ближе к земле Якву похож на разъяренную кошку, пытающуюся почесаться.

– Вреда мне ты не причинишь, – говорю ему я.

– Ты видишь, как смотрит на меня этот О’го? Он убьет это тело одним мизинцем.

– И куда ты пойдешь после этого, дуралей? Бесплотный блуждающий дух; на таких знаешь сколько охотников?

– Ты этого не знаешь.

– Ну так попробуй убедиться сам. Кроме того, О’го прикоснуться к ней не может. От насилия она защищена тем, что не чувствует боли и удовольствия. Так что давай пробуй. Попробуй трахнуть себя и посмотри, что произойдет с твоим пальцем.

Я отпускаю, и он с грохотом ударяется оземь, но тут же вскакивает на ноги, проворно как кошка. Весь ощетиненный, словно собираясь напасть, однако не решается и стоит, постепенно распрямляясь.

– Я знаю, что значит «изобретательный».

– Теперь я это наконец вижу.

– Так чего тебе надо?

Мы возвращаемся среди дня, и тут я вижу, что Следопыт выглядит обеспокоенным, но, завидев меня, тотчас это скрывает.

– Твоя девчонка назвала Сад-О’го простаком, – хмурится он.

– Ну так пусть перестанет им быть, – отвечаю я.

У меня к О’го нет ни добрых, ни дурных чувств, но я не позволю этому задаваке с двумя топориками затевать со мной возню.

– Я ничего не имею против великана, но, может, он оставит Венин в покое?

– Не называй его великаном.

Я знаю, что больше нам обсуждать нечего, поэтому ухожу, не кивнув, но тут он мне вслед говорит:

– Твой старик, он пел.

– Да ну! Лжешь.

– Лгать мне нет смысла. Бояться тоже.

– Это тот же самый человек, который лишь сегодня утром отказывался петь?

– Я не ослышался, – говорит Следопыт надменно.

– Он не пел уже тридцать лет, может, и больше, и вдруг запел перед тобой?

– Правда, он сидел ко мне спиной.

– Молчун-гриот просто так рта не раскрывает.

– Может, он не хотел, чтобы его слышала ты.

– Или пел о тебе.

Мои слова его задевают, и он не успевает это скрыть.

– Ну а как же. О моем ничтожестве.

– Гриот никогда не будет объяснять песню; может только повторять, возможно, с каким-нибудь новым оттенком, иначе это будет обман слуха, мешающий понять вложенный смысл. Он пел что-нибудь о Короле?

– Нет.

– О мальчике?

– Скажешь тоже.

– Тогда, наверное, о любви, – предполагаю я.

– Там никто никого не любит, – отрицает Следопыт, и тут меня пронизывает безмерная грусть насчет этого юнца, который не понимает, что он всё еще просто мальчик.

И у Икеде когда-то была любовь. Когда до отца Кваша Дары доходит, что у него получится изловить всех южных гриотов, и таким образом ему не пресечь крамольных песен о королях, он вынашивает новый план. Должно быть, это наущение исходит от Аеси, что, дескать, для уничтожения человека не обязательно его убивать. Как раз тогда в реках и начинают вылавливать жен и детей с отрубленными головами.

На следующее утро мы просыпаемся от плача О’го и видим возле дома мертвого Икеде. Он скинулся с крыши. Мы со Следопытом предаем тело земле, берем лошадь гриота, и все отправляемся в путь.

Долинго. Мы добираемся туда с наступлением темноты, спустя полтора дня пути. Никто не замечает деревьев, даже находясь уже прямо под ними, пока я не велю всем взглянуть наверх. Я делаю вид, что для меня зрелище не внове, хотя не бывает так, чтобы, забредя к Долинго, у человека не замерло дыхание от ощущения чуда. Двигаясь с юга, мы вначале добираемся до трехзубого древа Мкололо – центра великой цитадели, залов правительства и дворца Королевы. Сверху к нам опускается платформа, и вслед за Следопытом все бдительно достают оружие.

– Уберите, – говорю всем я. – Долингонцы способны выигрывать бои без всяких мечей и копий, – говорю я.

– Что это за место? – потрясенно озирается Мосси.

– Кажется, Долинго, – гадает Следопыт.

– Я никогда не видел такого великолепия. Здесь живут боги? Это обитель богов? – сыплет вопросами Мосси.

– Это средоточие белой науки и черной математики, – говорю я, но он еще больше хмурит брови. О’го, кажется, прежде здесь бывал; он со знанием дела ступает на платформу еще до того, как та касается земли. Мосси и Следопыт перед подъемом спешиваются, но Якву остается в седле. Я смотрю на лицо Мосси и вижу, что на такую высоту он не поднимался никогда в жизни. Он родом из тех мест, где веруют в единого бога и что этот бог живет на небесах. Скрежет шестеренок и колес мне помнится, а вот вид веревок я выталкиваю из головы, силясь забыть. Они видят это так же, как и я. Портрет с профилем королевы с королевским геле, занимающий шесть этажей, всё еще не завершен, что удивительно, учитывая нрав этой властительницы. Когда платформа выравнивается, Следопыт вынужден подтолкнуть Мосси, чтобы тот двигался.

– Это Мкололо, первое дерево и трон Королевы, – говорит Сад-О’го ровно в тот момент, когда то же самое произносит резкий призрачный голос.

– Сад-О’го, а ты когда здесь успел побывать? – интересуюсь я.

– Два года назад. Долингонцы за бои платят большие деньги.

Бои. Я не могу даже вспомнить, когда в последний раз думала о боях, не говоря уже о том, чтобы их видеть.

А уж тем более – биться самой.

– Нам надо бы как-нибудь поговорить об этом еще раз, – произношу я, а он кивает.

В последний раз, стоя рядом с этой рекой, я в нее упала. Многое из этого – широкий каменный мост, прямая дорога, исчезающая в конце; даже те места, где река течет вверх, у меня основательно стерлось из памяти: в Долинго слишком много всего, что следует запомнить. В основном я лишь наблюдаю, как потрясены те, кто со мной. На таких высотах мы кажемся похожими на букашек. В дверь нас пропускают двое часовых в зеленых доспехах до самого носа. Все мои спутники, включая Якву, снова тянутся к своему оружию.

– Не оскорбляйте гостеприимство Королевы, – указываю им я.

Я четко помню, что двор Долинго – зрелище, бесспорно, грандиозное в своем величии.

Женщины, мужчины и звери в качестве придворных. Множество лысых мужчин в дорогих шерстяных одеждах, множество женщин с башнями из тканей на головах, оборотни из львов, леопардов и гиен. Могучие стражники с церемониальными мечами и копьями, которые в нейтральном Долинго явно никто не пустит в ход. Следопыт оглядывает золотые столбы с таким же благоговением, как Мосси и Венин всё остальное. Так много всего, на что взираешь с трепетом, что не сразу становится заметна и сама Королева. Но Королеву Долинго вниманием ни в коем случае не обойти, уж она об этом позаботится. Примостившаяся на голове золотая птица – само собой, ее корона; золотые точки на веках и губах, хмурое и привычно равнодушное ко всему лицо владычицы, которое слышала всё, что только можно услышать; надменно высокий рост; золото, струящееся по швам ее платья, из-за чего кажется, что металл выливается из нее самой. Эта царственная особа больше стоит, чем сидит, уперев руки в бедра и глядя сверху вниз с высоко поднятым подбородком.