Марлон Джеймс – Лунная Ведьма, Король-Паук (страница 126)

Пред собой я вижу столбы, из которых один подает признаки движения. О’го – ростом прямо под потолок, и даже вид такой, будто он его подпирает. Свет выказывает узоры шрамов на лбу, чуть выступающие изо рта клыки, а также горку ожерелий, покрывающих голую грудь. Пояс обвязан вроде как тканью или шкурой животного, а на ногах ничего, кроме ступней. Северный горец-великан, которых в войске Юга держат как берсерков, а потому удивительно, что он здесь в какой-то иной ипостаси.

Я киваю, он в ответ хрипит; вот, собственно, и всё. Я пришла вторая, но он взглядом указывает мне пройти первой, что я и делаю, попадая в комнату с синими стенами в изменчивых отсветах факела. Пол с горкой подушек, на которых никто не сидел по меньшей мере вечность. На дальней стене тоже подвешен факел, освещая стол с кушаньями. Вскоре приходят остальные: работорговец Амаду, примкнувший к делу после внесения своих платежей, за ним еще какой-то мужчина с шаркающей походкой слуги и Нсака.

– А большая кошка? – с ходу спрашивает она.

– Леопард скоро будет и приведет еще одного. Я слыхал, с носом, – говорит работорговец.

– Он с расстояния вполгода будет вынюхивать, что там с мальчишкой?

– Представь себе, да, – отвечает Амаду.

Нсака думает повернуться ко мне и тут подскакивает, когда О’го чешет себе скулу:

– Ох язви ж богов! Я-то думала, он статуя.

– Ты их лучше благодари, что он каждое движение сначала выверяет, а уже потом делает, – склабится барышник.

– У этого колосса есть имя?

– Сад-О’го, – коротко произносит великан.

– О’го по имени Сад-O’го. Бедный великан, это из-за того что…

– Нсака.

– Что, старая?

– Зачем ему шпилька от женщины, которую он не знает?

Нсака воспринимает это как намек, что внимание лучше переключить на меня.

Кто-то потратил изрядно времени, скручивая ей волосы в ветки, чтобы голова напоминала баобаб. Неприязни не вызывает, но и нравится не настолько, чтобы это произведение похвалить. А вот дашики с глубоким вырезом заставляет призадуматься, прибыла ли она откуда-то из более изысканного места или, наоборот, туда собирается, когда мы здесь закончим.

– Женщина-молния. Мы поймали одну из них. Она выведет нас к нему.

Я собираюсь спросить, о ком идет речь, как вдруг на оставшиеся ступени лестницы выпрыгивают двое, а барышник при виде их вскакивает с подушек. На одном из тех двоих, с матово блестящей от пота кожей, набедренная повязка, на шее бусы, а за спиной два топорика; другой высокий волосатый бородач, одетый только сам в себя.

– Три глаза, светятся в темноте. Один Леопард, а второй… Как ты зовешься – полуволк? – спрашивает работорговец.

– Волчий Глаз, но я предпочитаю быть Следопытом, – отзывается тот.

Большинство из собравшихся мне не знакомы, и, судя по растерянному взгляду, Нсака их тоже не знает. О’го так и стоит столбом, а работорговец Амаду душевно рад видеть того, кого называет Леопардом.

– Иди-ка скорей в глубь комнаты, – воркует он, и Леопард ведет себя как когда-то Кеме: клонится к полу, одновременно ужимаясь и растягиваясь; коричневая кожа превращается в пятнистый мех, ноги делаются короче и мощней, превращаясь в лапы, голова крупнеет, обрастая шерстью, а из увесистых подушек лап прорастают когти. И вот уже кот рысцой вбегает во внутреннюю комнату и хватает там зубами со стола что-то мясистое и влажное.

– Эй, О’го! Смотри, как бы Рухнувшая Башня из-за тебя в самом деле не рухнула, – смеется Следопыт, хотя другие, похоже, это смешным не находят. – Я слышал, принцу Моки хватило дурости построить эту хрень четыреста лет назад. Нагнулась сразу, как только ее окропили куриной кровью.

– Четыреста лет? У вас, речных племен, годы исчисляют по львам или собакам? – спрашивает Нсака.

– Вообще-то, я родом из Джубы, а не с какой-нибудь реки, – хмурится он.

– Правда? А рядишься ты как Ку, – подкалывает она.

– Это ты так про тончайшую малакалскую ткань?

– Я про запах. Несет так, будто шагаешь через болото.

– Вот я и вижу, что ты через него прошла, – усмехается он. – Ишь, какие коряги на голове.

Нсака вслед за Леопардом идет к столу и возвращается с миской слив. Слуга предлагает барышнику чашу с ягодами. О’го по-прежнему подпирает крышу, а Леопард уминает остатки мяса окапи. Я выписываю в воздухе три нсибиди – просто так, на всякий случай.

– Мы теряем время, – говорю я.

– А оно твое, чтобы терять? – язвит Следопыт.

– О, наконец-то нашел.

– Нашел кого?

– Кого-то себе по плечу.

– Верно. Здравый смысл подсказывает мне уйти, но зачем разочаровывать моего пушистого друга после стольких трудностей, которые он прошел, чтоб меня разыскать. А ты откуда, старуха? Вон вижу, чертишь в воздухе руны. Должно быть, что-то дурное тебя преследует.

Я думаю подсказать, какую часть дохлой свиньи ему для начала нужно трахнуть, но тут рассказ начинает работорговец:

– Друзья, скажу вам всё от сердца и по уму. Вот уже три года, как похитили одного мальчика. Он тогда еще и ходить не научился, а выговаривать мог разве что «няня» да «мама». Стащили его прямо из дома, ночью. При этом не взяли больше ничего и выкупа ни разу не требовали. Может быть, его продали в Малангике – я то место знаю не понаслышке, – но сейчас он по возрасту уже не годится, чтоб быть употребленным ведьмой. Жил этот мальчик в Конгоре, у своей тети, и вот его однажды ночью украли, мужу тети перерезав при этом горло. Вся их семья, включая одиннадцать детей, перебиты, – говорит он и замолкает. Видимо, для пущей значимости. К Нсаке я поворачиваюсь, пожалуй, с единственной мыслью – «чего это он так врет?». Та кивает и пожимает плечами, после чего оборачивается поглядеть, смотрит ли за ней Волчий Глаз.

– Конгор – это только начало, но может стать и концом, – продолжает барышник Амаду. – Отправиться можно с первыми лучами солнца. Для тех, кто поедет верхом, будут лошади, но лучший путь – это по Белому озеру, затем в обход Темноземья и через Нижнюю Убангту. А как прибудете в Конгор…

– Пропавших мальчиков ты берешь в рабство, а не спасаешь. Кто он тебе? – задает вопрос Леопард, буквально срывая его у меня с языка. Хорошо бы, если б он еще спросил, почему Конгор – это конец. Нсака знает, что я пристально на нее смотрю, поэтому в мою сторону не глядит. Но на меня пытливо смотрит Следопыт.

– Мальчик? Сын друга, который почил, только и всего. И я ищу его спасения, – говорит Амаду.

– Мальчик, скорее всего, мертв, – говорит Следопыт.

– Тогда я ищу справедливости, – говорит Амаду.

– А я бы искал более внятных ответов, работорговец. Почему ребенок рос у тетки, а не у матери?

– Я как раз собирался сказать. Мать его и отец померли от речной болезни. Старейшины сказали, что отец удил рыбу не там где надо и выловил ту, что предназначалась повелителям воды. Бисимби, что плавают под водой и стоят там на страже, наслали на него хворь, а с него она передалась матери мальчика. Отец был мне старым другом и сообщником в моих делах. Его состояние принадлежит мальчику.

Леопард подходит к работорговцу и принюхивается. Нсака и слуга невольно сжимают рукояти мечей.

– Не умеешь ты врать, Амаду, а вот я знаю, как отличать плохое от хорошего. Когда человек говорит неправду, слова плюхаются комьями грязи туда, где должна быть ясность, но полностью она не замутняется. Так что кое-что из сказанного тобой может быть и правдой, но мути очень уж много. Всё, что ты сейчас сказал, ты три ночи назад рассказывал мне по-иному, – говорит Леопард.

– А потом и мне, – говорит Следопыт.

– Правда не лжет! – ерепенится работорговец.

– Только очень уж меняется. Я верю, что есть мальчик и что он пропал, а если пропал давно, то его уже нет в живых. Я даже верю, что ты взаправду хочешь, чтобы он нашелся. Но четыре дня назад он, по твоим словам, жил у домохозяйки, а сегодня ты говоришь «тетя». К той поре как мы доберемся до Конгора, она, глядишь, сделается уже обезьяной-евнухом. Ты как думаешь, Следопыт? – спрашивает Леопард.

– Да что я. Что думаешь ты, старая ведьма?

– Я думаю, лучше слушать не отвлекаясь, – отвечаю я.

– Верно сказано! Ни прибавить, ни убавить! – обрадованно кивает Амаду.

– Зачем тебе такая многочисленная подмога? От остроума О’го до мощи старухи – всех собрал. Гляди, как бы не запутаться, – остерегает Следопыт.

– Сад-О’го, ты слышал? Тебя назвали тупым, – вставляет шпильку Нсака.

Это выманивает из угла великана, и он, стараясь не топать, грозно близится к Следопыту.

– Я, наоборот, сказал, что ум у тебя острый! Вы же все это слышали! – смеется тот, осмотрительно пятясь и вытягивая из-за спины топорики. Леопард чутко припадает к полу. Нсака стоит рядом со слугой, и оба сжимают рукояти своих клинков. О’го стоит в задумчивости.

– Если это засада, я порву тебя прежде, чем он расколет твою тыкву, – говорит Леопард.

– Да кому ты нужен, – усмехаюсь я.

Собравшиеся принимают кто чью сторону. О’го стоит в одиночестве. Мне всё это начинает надоедать.

– Просто не знаю, как в одной каморке может помещаться столько болванов! – срывается у меня в сердцах.

– Это ведьма – да не знает? Ты в своем роду, должно быть, редкостная. А по виду так точно ведьма: одежда из телячьей кожи, сама пропахла травами, отварами и кровью – лунная-то кровь тебе явно не по возрасту.

– Зато от тебя так и несет сангомином. Они тебя взяли крохой или ты сам до всего дошел?