Марлон Джеймс – Лунная Ведьма, Король-Паук (страница 125)

– Ты теряешь время, не договаривая мне всей правды.

– А что я должна говорить?

– Импундулу никогда не летают одни или с себе подобными.

– Я не сказала, что это был импундулу.

– А я и не спрашиваю. Импундулу, если с кем-то странствует, держится всегда впереди всех; всех, кроме своей ведьмы. Когда ей от него польза, она его приманивает, а так он резвится сам по себе. Не все тела там были найдены, включая мальчика. Единственная причина, по которой он может быть жив, – он стал хорошей приманкой.

По лицу Нсаки видно, что она мне не верит.

– Ты хоть раз пересекалась с одним из них? – спрашиваю я.

– Я не…

– То есть нет. Потому что, если б ты с ним когда-нибудь пересеклась, тебя бы сейчас здесь не было.

– Куда уж мне до Соголон, самой бедовой женщины на свете.

– Никогда не встречала того, кто бы отнял у меня это право.

– Мы так с тобой далеко не уедем. Что ужасного в этом импундулу и почему ты думаешь, что некоторые тела пропали?

– Потому что дело в птице-молнии. Вампир на зависть всем вампирам, снежно-белый красавец с гривой как у коня, и только вблизи видно, что это не волосы, а перья. Белизной подобен облаку и белее альбиноса, у которого кровь всё равно течет близко к коже. Из каких они мест, никому не ведомо, потому что на месте они не задерживаются, умело скрывают свои следы и всегда в пути. Так они и странствуют, перемещаясь из одного места в другое, извечно в поисках следующего сердца, чтобы вырезать его из груди, и следующего тела, чтобы выпить из него кровь. Едва завидев жертву, он настраивает против нее ее же разум так, что ночь для нее превращается в день, и только она не знает, что белое одеяние на нем – это крылья. Среди жертв в основном женщины, но есть и дети и мужчины. Кого-то он убивает, кого-то меняет, но всех насилует. Однако жутче всего, это когда он в порыве ярости действительно превращается в птицу, ибо от одного лишь взмаха его крыльев грома достаточно, чтобы разрушить стену, а молнии – чтобы поубивать всех, кто за ней прячется.

– Ты когда-нибудь его убивала?

– Никогда. А вот его ведьму однажды да.

– Тут ему и конец. Что ж, тогда это не так уж сложно.

– Это его, наоборот, освободило, и он целую луну не давал житья одной деревеньке между Маси и Нигики, налетая туда ночами. В один из тех налетов он попытался утащить из хижины дитя, схватив его за ноги. Мать схватила первое, что подвернулось под руку, и швырнула в импундулу. Это оказался светильник, налетчик улетел весь в огне. А наутро люди прямо на берегу реки нашли обгорелого дочерна мертвеца с крыльями, но уже без перьев. За все годы я слышала примерно о двадцати импундулу, но их явно больше. Видимо, не всеми ими помыкают ведьмы.

– Сердца были вырезаны не у всех жертв.

– Напоминаю: он не странствует в одиночку, не ходит только с другими импундулу. Был такой Обайифо, покидавший перед нападениями свое тело, но они меж собою рассорились. Кроме того, импундулу убивает не всех. Некоторых он обменивает.

– Ты такого встречала?

– И дожила, чтоб рассказать тебе.

– В бедовости Соголон нет равных.

– Он уже напился достаточно, так что нападать на меня не собирался, а с ним путешествовала одна девчушка. Она и подбивала женщин открывать ему свои двери. За поиски той девчушки мне заплатила ее мать.

Коротко скажу: тот импундулу растлил разум девчушки всего-то за четверть луны, а мальчонка Лиссисоло в лапах у нечисти уже целых три года. Я не говорю Нсаке, что найденное нами в итоге не будет уже ни ребенком, ни сыном, ни тем более Королем. Я видела ту дочурку, которая за пять ночей познала желание, хищную похоть и, еще не став девушкой, сделалась ублажительницей вампира. Все мои потуги усовестить нечестивую парочку вызывали лишь смех. Так что Лиссисоло королевской власти не видать.

Тем не менее я спрашиваю Нсаку, где и когда мы встречаемся в следующий раз, и она думает, что заручилась моим согласием. В целом оно так и есть; но уже не ради ребенка, а чтобы выйти на подлого шакала, который, я уверена, тоже его разыскивает. Аеси. От бедного малыша осталась лишь одна польза – выманить наружу подлеца, который, похоже, о вампирах мало что знает, иначе б сообразил, что работенка, которую он хочет провернуть, уже сделана. Нсаке я, понятно, ничего не говорю.

– Тебе не мешает знать, что и Аеси со своими гвардейцами тоже на это нацелен, – говорит Нсака. Я даже не изображаю равнодушие: она всё равно не поверит.

– Тогда он уже впереди, – говорю я.

Мысль о попытке феи и Не Вампи найти и воткнуть на трон малыша в обгон идущего по пятам Аеси сильно меня веселит.

Некоторые полагают, что время наносит на всё подобие итуту, и по мере того как дни приходят и уходят, человек свое внутреннее недовольство смиряет под маской мистической отрешенности. Однако мое недовольство не остывает, а наоборот, лишь распаляется. Меня раздражает и раздирает всё; всё вместе работает в сцепке, чтобы мне досаждать и огорчать. Всё то время, что я помогаю Сестре Короля выпестовать еще одного венценосного узурпатора – такого же скверного, как и все остальные, – срабатывает на то, что я теряю имя Лунной Ведьмы. Женщина, потерявшая свое дитя из-за импундулу, была последней, что пришла на поляну и выкрикнула это имя. Голос, похожий на мой, говорит: «Ты опять становишься женщиной без имени», и я не могу не согласиться. За всё время, что я помогала принцессе снести свой горький плод, мои обезьяны покинули дом, ястребы вернулись на верхушки деревьев, а гориллы меня позабыли. Я вижу это по тому, как трое из них на меня нападают; одна прямо в доме и не останавливается, пока я не вышвыриваю ее за дверь. Они не сдаются, пока одна не приходит, когда я сплю, и мой ветер – не ветер – спешно ломает ей шею. Это навсегда портит ту приязнь и радушие, которыми я наслаждалась почти сто лет, и я ухожу, крадучись, как последняя ворюга, пока всё племя не пришло мне мстить за собрата. Возвращение было ошибкой, за которую кому-то приходится платить. Как я уже сказала, всё, что составляло во мне недовольство, продолжает поднимать голову.

У меня есть ощущение, что люди, которые всё теряют, испытывают горе иного рода, нежели те, у которых всё отняли. Всё, что мне оставалось делать на протяжении дней, лун, а затем и лет – это позволять гневу кипеть, сводить его весь в один фокус. А если фокус начинал расплываться, я возвращалась в свою гостиную, глядя, как умирает мой сын, или во двор, где собственная моя семья смотрит мне в лицо и заявляет, что не хочет меня знать. То, что все они давно мертвы, не снимало злости и не приносило облегчения. Единственным облегчением были львы в дикой природе, которые не хотели ничего, кроме как тереться со мной головами. С Севером я виделась несколько раз, чего не знает Нсака, ведь никак не могла отрешиться от Аеси. Каждая такая встреча напоминала мне об одиночестве, каждый встречный львенок напоминал о моем утраченном ребенке, каждый красивый лев-оборотень вызывал отчаянное желание подбежать и спросить: «У тебя нет хоть какой-то весточки любви и радости?» – потому что последние мои слова, сказанные моему льву, были насквозь пропитаны ядом стервозности. Сказать по правде, мне сейчас хуже, чем когда я потеряла Эхеде, и даже хуже, чем когда я потеряла всю свою семью. Хотя нет, хуже я себя не чувствую. Я чувствую, как что-то или кто-то меня точит, будто лезвие ножа. Я не чувствую ничего.

Хотя и ничто – это нечто, у него есть вес и форма. Как я уже сказала, оно похоже на заостренное лезвие ножа. Когда у меня были люди, ради которых стоило жить, один из них умер. Потом случилось так, что для остальных умерла я. Я могла бы объявить своими львов, но они никому не принадлежат, а что касается Нсаки, то мы с ней так и не стали… даже само слово «родня» звучит как-то чрезмерно. Голос, звучащий как мой, говорит то, чего не произношу я: что вот она, единственно настоящая связь, которая существует все эти годы.

«Ты ее взрастила, ты ее взлелеяла, и, что хуже всего, ты решила не подводить черту, потому что, как только ты это сделаешь, у тебя ничего не останется». Так что называй это тем, чем есть: годами в пустыне, что распаляют твое недовольство настолько, что ты уже не можешь ужиться ни с чем, если только эту маету можно назвать жизнью. Потому что вся я – это весь он, и когда я покончу с ним, то покончу и с собой, а почему бы и нет? Сто семьдесят и семь лет – это дольше, чем у демонов, подарок, о котором я никогда не просила и в котором никогда не нуждалась. Всё, решено. Мы можем найти ребенка, хотя я уже знаю, что он утерян.

Стало быть, Малакал. Не столь уж многое из рассказанного Нсакой оказывается полезным, однако уши у меня навострились, когда она обронила, что фея призвала не только меня и ее. При этом никого из бултунджи, хотя оборотни гиен-мстительниц – лучшие охотницы на Севере, если только не пытаются сожрать то, что находят. Ни одной женщины-воительницы, ни единого семикрыла, ни одного бывшего стражника или солдата. Почему так, остается загадкой, пока я добираюсь к месту.

К первой стене подъем непрост и затруднителен для лошади. Строения в этой части давно обветшали, но и среди них нет таких старых, как на Юге, включая то, что люди именуют Рухнувшей Башней; на самом деле их две, из которых одна покорежена и припала к другой. Причина такой изможденности давно обратилась в шутку, хотя вокруг почти все башни кажутся в шаге от разрушения. Не Вампи сообщила, что встреча будет наверху, но не упомянула, что лестницы в зданиях давно обрушены, а слово «подъем» означает прыжок с непредсказуемым исходом, и это если не считать ступенек, которые могут обрушиться вместе с вами. Всё это время я удивляюсь, зачем было нанимать такое число. «Лунная Ведьма действует в одиночку», – сказала я ей, но та на мои слова и ухом не повела, умолчав, что сбор, по всей видимости, назначен потому, что мальчика не сумел разыскать Найка.