Марлон Джеймс – Лунная Ведьма, Король-Паук (страница 110)
– Надо же. Я была готова поклясться, что прапрабабушка у меня умерла много лет назад.
– Осейе.
– А что? Я руководствуюсь только тем, что знаю, и тем, что помнила бабушка. И могу поклясться…
– Осейе!
– Ну что? Ох…
– Она была… милой? Вторая жена Кеме, – спрашиваю я.
– Она здесь жила. По крайней мере, так рассказывала прабабушка. Хотя Матиша была не из тех, кто любит рассуждать о прошлом. Вы пришли на ужин или так, просто шли мимо?
Никто из нас не отвечает.
– Ты все туда смотришь. Если хочешь пойти взглянуть, пожалуйста, я не мешаю, – говорит Осейе, после того как я в третий или четвертый раз бросаю взгляд в коридор, ведущий в спальню. В той комнате я ничего не забыла и даже не знаю, чего я от нее жду. Да, они родня, но это другие люди, живущие по-другому, что делает чужим и этот дом. Детская одежонка, безделушки для маленьких девочек, на полу мешки, которые пахнут зерном. С палки свисают золотые украшения, везде табуреты и стулья: в доме не хватает свободного места.
Вся эта чуждость отнимает силы, и я присаживаюсь на низенький табурет. «
Осейе пристально смотрит вначале на меня, затем на Не Вампи.
– Я наконец обрела для тебя смысл? – спрашивает Нсака, вынимая эту мысль прямо у меня из головы.
– Смысла в тебе не будет никогда, – говорит ей сестра и пускается вдогонку за мальчиком, который кричит, что он дракон и сейчас полетит вниз к реке. Нсака потирает на шее черный обсидиановый кулон; я его замечаю только сейчас.
– Подумать только, мама назвала ее Осейе. Счастливой.
– А где львы? – робко интересуюсь я.
– Львы? К моему рождению уже ни одна кошка не жила ни в этом, ни в каком другом доме.
– Они просто исчезли из родословной?
– Нет. Они исчезли из этого дома. Просто однажды случилось так, что львы захотели быть львами, и любой, кто родился полноценным львом или оборотнем, отправился жить к ним. Двое из дядьев – твоих внуков – даже взяли в жены львиц. А их сыновья, наши двоюродные братья, теперь заправляют прайдом на лугах к западу от…
– Возьми меня туда.
Туда мы добираемся к следующему полудню. Не Вампи выражает беспокойство насчет Бунши и запаса своего времени, но я отвечаю, что мы забрались настолько вглубь, что она не рискнет меня побеспокоить.
– К тому же, – в десятый раз повторяю я, – приказы Бунши мне не указ.
У травяных пространств к западу от Фасиси нет названия, потому что ни у одного зверя, обитающего там, никогда не возникало необходимости их как-то называть.
– Я здесь нечастая гостья, – говорит Нсака.
Меня это ничуть не удивляет, потому что от львицы в ней нет ничего. Открытая саванна с высокими шелковистыми травами – похоже на львиную шерсть, приходит мне в голову. Река здесь не похожа на ту, что течет за Ибику; она всё еще полноводна, поскольку сейчас лишь начало сухого сезона и воды пока в избытке. Деревья торчат лишь местами, словно боги на них скупы, зато газелей и импал здесь так много, что я бы, глядишь, осталась здесь жить, если бы ела больше мяса. Но жизнь и общение с гориллами и обезьянами на протяжении ста с лишним лет меняют привычки и наклонности. Я всё еще не могу заставить себя их сосчитать. Сто с лишним лет – это число кажется несуразно большим, пока не вспоминаешь, как однажды утром ты проснулась, и вот тебе уже, между прочим, пятьдесят, а ты даже не можешь себе это объяснить. Ну а коли так, то что могут значить сотня или сто тридцать шесть? Мне думается, это оттого, что однажды я просто проснулась и заявила миру, что отказываюсь от этого, да и от всего остального. Отказываюсь от давящего гнета пространства, отвергаю натиск времени. Об отказе от смерти я не говорила никогда: она может нагрянуть когда угодно, от копья, когтей или от яда. А тут эта водяная фея мне говорит, что дело в крови, которая течет во мне, и вообще в женщинах – некоторых, не всех – еще с тех пор, когда люди не начали вести отсчет времени. Во мне, в Матише, и кто знает, в ком еще, когда вся родня нынче разбежалась да рассеялась? Наверное, и во львах, хотя им от природы отведено умирать всего через десять и два, от силы десять и четыре года. Но мои львы прожили дольше, чем, казалось бы, любая кошка, и мне это в радость, хоть и вперемешку с воспоминаниями о том, что они и выгнали меня из моего дома, обозвав чужой. На правой груди у меня три шрама, от трех когтей. Тут до меня вдруг доходит, что это ошибка – я здесь быть не должна.
– Может, пойдем, пока нас не заметили?
– Нас заметили еще до того, как мы привязали лошадей на въезде в долину. Прими это как добрый знак, если они всё еще останутся там к нашему возвращению.
Рев, далекий, но уже достаточно громкий, чтоб сотряслась земля. Вон они, пятеро; нет, шестеро; хотя нет, восемь – трое мужского пола, один белый, как кочевое облако, а остальные золотистые. Пятеро львиц, их круглые ушки подергиваются. Теперь всё, не сбежать. Приблизившись, они скопом окружают нас с рыком, утробным ревом и мурчанием; все как один принюхиваются.
– Опустись, – говорит мне Нсака. – Не важно, считаешь ты их родней или нет.
Одна из львиц подходит к Нсаке и рыкает на нее.
– Да уж не позабыла тебя, сучонка, – незлобиво ворчит Нсака. Львица сталкивает ее с ног, а Нсака чешет ее за ушами. Та лижет ей обсидиановый кулон, и Нсака запихивает его под рубаху, между грудей. Двое львов подходят ко мне, он и она.
– Проявляй почтительность. Это твои…
– Перестань, – отмахиваюсь я, что сбивает с толку льва; он издает рык, не вполне понятно, дружелюбный или нет. Он подходит прямо ко мне и принюхивается. Повадки львов мне известны; иные могут просто вцепиться в шею и оттяпать голову. А он как раз к моей шее и тянется; проводит по ней носом, а затем трется о нее своей гривастой башкой. Я подсовываю свою голову под его, чтобы он погладил меня сзади по шее, затем медленно поднимаю голову и трусь щекой о него. Затем он сам перекатывает свою голову под мою, чтобы я могла потереться о нее шеей. То же самое, подходя, проделывают и львицы. Я изображаю урчание, пытаясь походить на них, и тут одна сзади чуть не сбивает меня с ног – я ее не заметила, поэтому не была готова. Эта, по виду младшая, решила, что со мной можно поиграть.
– Они знают, кто ты, – говорит Нсака.
Я пытаюсь сказать, что знаю, но слова не выходят. Приближаются еще трое, и мы тремся шеей о шею, головой о голову, волосами о гриву, и они мурчат, и улыбаются моему мурчанию, и всё это так трогательно, что наворачиваются слезы, идут и идут. Я стараюсь не плакать, а сама реву. Это, наверное, из-за того, как они опираются лапами и трутся головой о голову. Когда они кладут на плечи лапы, вес у них такой, что едва выдерживаешь, но их доверчивость заставляет забывать об этом бремени.
– Прапрабабушка, – наконец вытесняет один из них – оборотень с лицом льва и телом поджарого мужчины. На пальцах у него когти, но всё равно это пальцы. Этот полулев так поразительно красив, что, наверное, только у богов есть слова, чтобы описать это. Я уж стараюсь не думать о том, как он похож на Кеме.
– Знакомься с плодами твоего дерева, – произносит он.
Нсаке я говорю, что обратно выберусь сама, а отправлюсь, когда захочу. Уходя, она хмурится. В ту ночь я сплю под открытым небом, а моя подушка и тепло – живые шкуры и гривы львов. Поутру я трусь шеей с каждым из них, глажу им головы, чешу загривки, а с оборотнями соприкасаюсь лбами.
На обратном пути к городу я останавливаюсь у реки.
– Я знаю, ты следила за мной, – говорю я. С ответом она не торопится, но вскоре появляется из реки. Бунши. – Расскажи мне всё, что я забыла. Пока ты этого не сделаешь, в Манту я не отправлюсь. Рассказывай всё.
На пути к Манте то, что я вижу, борется во мне с тем, что я помню.
– По рассказам Бунши, это всё твоих рук дело, – говорит Нсака, когда мы проезжаем мимо кратера, но я вспоминаю это по звучанию голоса Бунши, а не по мысленным образам. Ум по-своему хранит память о тех днях – как я прислуживала госпоже Комвоно и как она потом преподнесла меня в подарок принцу Фасиси, ставшему затем Квашем Моки. Эмини для меня лишь имя в свитке, а не лицо, которое я этим именем нарекаю. Но сейчас, по дороге в Манту, обрывки некоторых воспоминаний приходят ко мне независимо от того, хочу я этого или нет. Сейчас Нсака указывает на тот кратер, а в моем разуме слышится раскатистый гул взрыва.
Манта. Семь ночей к западу от Фасиси и всё время вверх. Особенность Манты в том, что для большинства людей такого места как бы не существует; даже для путешественников, что проезжают мимо него девять, а то и десять раз. Ибо они проезжают мимо горы – странной на вид, но тем не менее горы, – вокруг которой всё плоское и уныло голое; похоже не на холм с вершиной, а на гигантскую скалу, торчащую прямо из земли настолько же вширь, как и вверх. До самой вершины ни деревца, ни зелени, зато на вершине целый лес, и между скалой и деревьями никаких признаков того, что там есть хоть одна живая душа. Часть пути мы едем верхом, но к тому времени, как утро сменяется днем, нам приходится спешиваться. Прежде чем мы добираемся до вырубленной с тыла в скале лестницы, ступеней в общей сложности восемьсот и восемь, наступает вечер.