Марлон Джеймс – Лунная Ведьма, Король-Паук (страница 108)

Я вытаскиваю сразу три стрелы и одну за другой пускаю их в нимфу. Та отшатывается, но не падает. Я думаю вытащить еще две, но тут Нсака Не Вампи выхватывает бог весть откуда два метательных ножа. Попеле поднимает руку и с невозмутимым видом вытаскивает стрелы из своей груди и бока – слышно, как они при этом чмокают.

– Так это ты была там, на берегу! – восклицаю я.

– Нет.

– Здесь же написано! Что-то такое в тебе не давало мне покоя с того самого момента, как я тебя впервые повстречала.

– Зачем устраивать заговор по устранению того, кого ты думаешь спасти?

– Черная проблядь, твое имя на той гребаной козлячьей шкуре!

– Имя Попеле носят многие.

– И это весь твой ответ?

– Хочешь верь, хочешь нет. Называть меня Попеле – всё равно что называть мужчину «господином» или женщину «госпожой». Мое имя Бунши, а Попеле – это то, как я именуюсь среди себе подобных. Так что с этим именем ходят многие и не все из них служат в этом мире благу.

– Значит, доверять из вас нельзя никому.

– Веришь или нет…

– Нет! Я предпочитаю «нет». Говорить людям, что опасность кроется в мальчишке, когда на самом деле она в том, что ты не можешь удерживать даже своих гребаных сродников. Которые выглядят точь-в-точь как ты, о чем тебе не хватило духа сказать.

– Мы не точь-в-точь.

– Не в точь, но все равно похожи, глупая ты нечисть из смолы. Знаешь что?! Мне даже нет до всего этого дела!

– Твоя праправнучка собиралась сейчас тебя уничтожить за попытку убить меня.

– Пускай бы попробовала, – усмехаюсь я.

– Для тебя кровное родство значит то же, что и для меня, – косо смотрит Нсака Не Вампи. – Попеле, мы…

– Перестань звать ее так, будто ты ей поклоняешься. В любом случае, что там дальше? – спрашиваю я.

– Дальше? – подает голос Попеле. – Дальше нам нужно восстановить…

– Я выгляжу так, будто разговариваю с тобой? – бросаю я Бунши и, поворачиваясь к гриоту, продолжаю: – Так что же там?

Гриот пытается, не глядя на фею, как-то поймать по ее лицу направление.

– Она тебе, язви, хозяйка? Я спрашиваю, что там дальше?

– У нас нет главной библиотеки. Один… Давным-давно некто мудрый решил, что если все записи будут храниться в одном месте, то понадобится всего лишь одна головня, чтобы сотни лет просто так сгорели в ничто. Поэтому письмена разбросаны по разным местам, они кочуют с места на место, с бумаги на бумагу, иногда даже на сводах пещер, на козьих или свиных шкурах. У одного из нас это татуировано на всем теле, у другого в виде стиха на груди.

– Выражайся яснее, старик.

– Пятерым гриотам понадобилось около ста лет на выяснение, что одна и та же история состоит из четырех частей. «Однажды утром я просыпаюсь под большим памятником в Омороро и не помню, как я туда попал. Я говорю себе, что это я, Болом. Но отчего я пробудился там с какими-то нищими? Я знаю, что я южный гриот и что козлиная шкура на моей груди исписана, но я не помню, чтобы я ее писал. С той поры, если посчитать, прошло три дня. Я оставляю ее в зале записей Омороро у еще одного гриота, которому нет дела ни до чего, происходящего на Севере». Это последнее, что было написано на той самой шкуре.

– Возродился один человек, и все забыли о существующем мире?

– Нет. Но если он прикоснулся к тебе…

– Ты давай осторожней со словами. «Прикоснулся»…

– Я имею в виду, что если твоя жизнь и его когда-нибудь пересекутся, ты забудешь, что он в ней был. Ум – хитрая штука, а память еще сложнее. Если твоя память находит свободную ниточку, она изыскивает и способ с чем-то ее увязать. Почему ты, например, подумала, что твоего сына убили отловщики, когда его на самом деле убил Аеси?

– Я заплутала в следах, – отвечаю я.

– А окошко к ним открыла я, – говорит Нсака Не Вампи.

– Думаешь, ты такая умная?

– У тебя вид, что тебе нужен воздух. Нам всем нужно…

– Меня не волнует, что нужно вам всем.

– Соголон, я знаю…

– Перестань говорить мне то, что ты, язви тебя, знаешь! Поняла? Меня не волнует, что ты знаешь. Что еще за тайная вечеря ба-а-альших людей, замышляющих ба-а-альшие вещи? Никтошка фея, никакущий гриот и та, кто для меня никто.

– Ты глупа. Мы всё еще можем изменить мир, – настойчиво произносит Бунши.

– Мир, говоришь? А знаешь, чего ты не изменишь? Мой разум.

– Я ж вам говорила, что это будет пустая трата времени, – вздыхает Нсака Не Вампи. – Она уж сто лет живет в лесу и общается с одними обезьянами.

– Да? А почему они не слушают тебя?

– Потому что, по ее словам, ты была там. При королевском дворе. Ты знаешь, что стоит на кону, потому что сама всё это видела.

– Королевский двор? Я что, была при дворе Короля?

– Раньше ты жила во дворце, бок о бок с королем Фасиси. Им есть что тебе рассказать, но ты не… Пойдем, Бунши. Оставим ее.

– Бунши? – спрашиваю я взыскательно.

– Она нам нужна.

– Да нет, не нужна.

– Как мне всё это надоело! – вскрикивает вдруг фея так громко, что дрожат стены.

При этом она безудержно растет и замедляется только тогда, когда голова чуть не упирается в потолок, по которому ползет ее искаженная тень. Из локтей у нее торчат плавники, а руки становятся острыми, как ножи. В ней, однако, есть что-то от акулы.

– Я устала объяснять, – вымученно говорит она.

– А я, между прочим, всё еще могу тебя убить, – стою на своем я.

– До или после того, как я обращусь в туман и воссоздамся в твоих легких или твоем сердце? Думаешь, только ты способна взрывать тела изнутри? Во дворце ты жила, когда была еще совсем девочкой. Более того – присутствовала, когда Кваш Моки разрушил род королей и вверг весь Север в упадок и порочность. Даже Лионго Доброму оказалось не по зубам с этим совладать. Каждый Король уничтожает свою старшую сестру или отправляет ее монахиней в Манту. Это идет так давно, что никто уже не знает зачем. Отец Кваша Моки был последним настоящим монархом, восседавшим на троне в Фасиси, и Север остается обречен, пока престол там вновь не займет настоящий Король.

– Это какой такой Север? Север, что побивает Юг в каждой войне? Север, что разрастается на восток и на запад? Какой такой Север вдруг оказывается обречен?

– О-о. Годы изобилия скоро закончатся, помяни мое слово.

– Ничего я не собираюсь поминать из того, что ты…

– Ничего, еще помянешь. Когда наступят годы запустения, то они охватят и Север и Юг, так что даже боги не смогут заступиться.

– Вон оно что! Значит, вы тут вынашиваете тайный замысел, чтобы жирные свиньи Севера не оголодали?

– Да язви ж богов, ты когда перестанешь быть стервой из сельской глубинки? – теряет терпение Нсака Не Вампи. Ветер – не ветер – взвивается и задувает в комнате все светильники. Не Вампи взмахивает рукой, и они загораются снова. Я стараюсь не показывать вида, что меня это удивляет. «Ты здесь не единственная с дарами», – говорит ее взгляд.

– Она даже не северянка. Была своя, да вышла.

– Не тебе судить, где я своя, а где нет.

– Ты вон говоришь, что не привязана никем и нигде. А когда в Фасиси больше ста лет назад проводилось то «великое очищение от ведьм», ты что-то пыталась предпринять? Траурная песнь об этом передавалась от женщин к женщинам годами. Некоторые из них о ту пору еще даже не стали женщинами, кого-то сожгли потому, что не так накладно было дать короне убить свою жену, чем с ней разводиться. Ты тогда не заботилась ни о ком, кроме себя; зачем тебе, действительно, заботиться о ком-то сейчас? Вся эта нескончаемая жизнь без какой-либо иной цели, кроме как жить себе во благо… Что ж, я-то, надеюсь, умру раньше, чем ты. В писаниях сказано, что это верно. Ты та, кто бросила своих собственных…

– Не думай, что я не закрою твой рот, если ты сама его не закроешь.

– Думаешь попробовать?

– Хватит! Вы обе! – не выдерживает Бунши.

– Надо было посулить ей деньги, или орехи, или что там еще в ходу у обезьян. Не знаю, за каким хреном ты пыталась к ней взывать.

– Укажи мне этого Аеси, чтобы я могла его убить, – бросаю я Бунши.