Попеле ошиблась. Асакинов я нахожу, и их деревня всё там же, на берегу моря, но среди них нет ни одного мальчика возраста Аеси. Хорошо, что этот гриот изъясняется на их языке: очень уж он сильно отличается от марабангского, который я едва разбираю даже спустя столько лет. Он говорит человеку, жующему стебель, что мы с ним бабушка и дедушка, желающие кое-что оставить своему внуку. Понятно, что в пору становления мужчинами вступать с ними в связь запрещено, но даже боги думают как следует, прежде чем дать отказ бабушке. Мужчина качает головой и смеется, как будто у них с гриотом одни и те же проблемы с их женщинами. Да, мальчики действительно удалились на посвящение около луны назад, но это не в деревне и даже не на земле. Все мальчики должны умереть, а все мужчины родиться на Уакеде, острове прямо у моря. «Почему эта сука на своей рыбе просто не отвезла нас туда?» – спрашиваю я тихо, надеясь, что не слышит гриот.
Мы крадем челнок с дыркой. Да, мы: столкнуть его одной мне было б не под силу, и не моей пяткой заткнуть его дыру. Всё, что Попеле говорила мне о посвящении, сводилось к тому, чтобы искать мальчиков в белом, но как только мы приплываем и я взбираюсь на дерево, чтобы лучше видеть, становится ясно: они там белые все до единого. Подо мной хрустит ветка – это гриот, неуклюжий в лазании. Я говорю ему найти хороший сук и оставаться на нем. Что до белизны тех мальчиков, то они покрывают себе все тело пеплом, а волосы пастой, вероятно, смесью пепла и сливок или глины. Это делает их похожими на статуи, пока они не начинают двигаться. Вон они, эти алебастровые мальчики, присаживаются по четверо кружком в грязь, где прикладываются к небольшой тыкве. Вон еще двое, присели на корточки у еще дымящихся углей – один весь белый, кроме лица, у другого в руках две кучки пепла, в которые он зарывается носом, скулами и лбом. Вон еще мальчики – четыре, пять, шесть – на талиях пояски с бисером, и посохи как у бойцов на палках, с которыми они уходят в буш. Другие сидят и пьют из тыквы покрупней. В мужчины они еще не посвящены, но уже сейчас близятся к ним: широкогрудые, бедра узкие, с крепкими ягодицами, члены уже увесисты, а яйца полны семенем, готовым плодить новых воинов. Мальчиковое в них сменяется мужским, и они просто выглядят готовыми – к драке ли, соитию – без разницы. Даже сейчас они смотрятся как мужчины. Слова Попеле были бессмысленны, каждый из них – мальчик в белом, и одного не отличить от другого, не говоря уже о том, как среди всех распознать юного Аеси. Три жалящих мушиных укуса – и становится ясно, отчего пепел здесь настолько уместен. Я жду, пока все удалятся, и тогда спрыгиваю, чтобы обваляться в нем самой. Только тогда гнус перестает кусаться, а воздух становится прохладным. Скорлупки тыкв припахивают кашей из дурры[42].
Мне не нужно голоса Попеле, чтобы понимать: Аеси теперь в любой момент может стать тем, кем он должен стать. Но всё равно я ее слышу, слышу эти раздражающе плаксивые нотки. Я осознаю, что эта водяная фея мне совсем не по нутру. Сейчас я опять на дереве, в расчете прервать жизнь того, кому не суждено родиться, хотя он всё еще жив и ходит где-то внизу подо мной. Она решила, что моя месть – это всё, что мне нужно для подпитки, и здесь она права. Что до того, как изменился бы мир, останься этот человек в живых, – я не знаю мира настолько, а то немногое, что знаю, давно перестало меня волновать. Меня заботит то, чтобы через этот мир целыми и невредимыми прошли мои дети – любым способом, какой сочтут нужным, и я поубиваю всех, кто встанет на их пути. Это то, что ощущается проклятием богов: момент, когда до тебя доходит, что за своих детей ты бы не только умерла, но и убила. К тому времени как мальчики возвращаются, темнеет уже окончательно, и вскоре у костра не остается ничего, кроме силуэтов и теней. Из них двое – один в пепле полностью, другой с двумя полосами от лица до колен, – стоят возле глиняной спальной хижины и напевают, постукивая себе на джембе[43].
Утро. Я вынуждена схватить спящего гриота, иначе он свалится на землю, и оттащить от места, где он собирался пустить с дерева струю. «Золотого дождика внизу никто не ждет», – шиплю я сердито, давая ему тумака. Лук и стрелы пропали вместе с кораблем. Единственное оружие, которое у меня есть, – это то, что на мне: кинжал и кривая панга[44]. Когда дело подойдет к убийству, мне придется совершать его вблизи. «Хорошо, не убийство», – досадливо морщусь я, хотя эта раздвоенность для водяной феи, а не для меня. К чему прятаться за всей этой заумной лукавостью? «Но он всего лишь мальчик», – произносит голос, похожий на мой. Всего лишь мальчик. Мальчик никогда не бывает мальчиком. Мальчик – это то, что из него вырастает. И я бросаю взгляд на небо, где кружат птицы, а бросив, испуганно замираю, потому что их глаза – это глаза сангоминов. Сангоминов, которые что-то высматривают, но одновременно стерегут, сосредоточенно наблюдают, напрягая всё свое внимание, пока не сбиваются меж собой так тесно, что образуют подобие тучи. Из входа в хижину вылезают мальчики. Они тянутся за пеплом, прикрыть то, что ночью отмокло из-за пота, и вскоре уже весь двор усеян толстым слоем белесой пыли. Зато они теперь все одинаковые. Одинаково выглядят, одинаково звучат, одинаково смеются, одинаково приседают, даже одинаково мочатся.
Голуби уже на земле. Они ковыряют пыль в поисках еды, но большинство начинает скапливаться вокруг одного мальчика, покуда второй их не отгоняет. Это он. Тот самый. Который сейчас потирает лоб, обнажая пятачок кожи. Тот, что пониже ростом, стоит неподвижно, а тот, что повыше, натирает себе пеплом лоб и нос. В правом ухе у него кольцо, а в левой ноздре дырочка под серьгу. Судя по тону, он сейчас кому-то задал вопрос, а ответ, судя по хмурости во взгляде, его не устроил. Это мальчик, который, возможно, даже не догадывается, кто он такой.
Полдень. Конечности онемели; как бы мне с этого дерева не свалиться. Сложно сказать, спит ли гриот или просто разомлел от солнца, а может, удобно застрял в развилке дерева и сейчас прикидывает, что бы такое написать. Где-то на отдалении с утра звучит барабан, и хотя я немного понимаю язык барабанов, но этот не совсем тот, что в Марабанге. Все мальчики какое-то время дружно подпрыгивают, а затем шаркают по кругу возле потухшего костра. Старший бьет в джембе и выкрикивает что-то похожее на приказы. Мальчики хлебают из своих тыкв, хватают копья, а затем образуют строй и направляются в буш. Я вывожу из оцепенения гриота и оставляю его на берегу, а сама следую за ними в лес, прячась за кустами, дикими листьями и высматривая их следы.
В этом лесу не так уж много деревьев. Если вдуматься, это не очень-то и лес, однако у самого большого дерева здесь сооружен балдахин на красно-черных столбах, с черным мхом по всем ножкам, крыша которого теряется в ветвях и листьях. Мальчики лежат неподвижно, а барабан бьет всё медленней и медленней. Голуби по-прежнему клюют и ковыряют землю вокруг одного мальчика. Того самого. Я скрытно приближаюсь. Все настолько неподвижны, что даже барабанщик кажется истуканом, у которого правая рука странным образом бьет в барабан. Я приближаюсь – настолько, что в какой-то момент голуби вздрагивают. Время вот-вот придет.
Наверное, так, хотя не знаю: эта бестолочь фея не сказала мне, на что обращать внимание, когда умирает мальчик и рождается мужчина, и прямо сейчас лишь боги должны решить, на что именно следует смотреть. Мой взгляд привлекают столбы – тонкостью работы, которой я не ожидала в такой глуши. У основания они тонки, как дерево, но затем расширяются в середине, словно диковинный плод, а кверху снова сужаются, заканчиваясь вершиной острой, как наконечник стрелы. Прямо сейчас мальчики лежат безмолвно, как смерть, – видимо, именно от нее они и должны воскреснуть. Должно быть, это тот самый момент, и никакого другого ждать не остается. Но он всего лишь мальчик, просто дитя. Вздор! Дитя – это не дитя, а мальчик никогда не бывает мальчиком. Мальчик – это потенциал. Вот Эхеде был мальчиком, а теперь он уже никем не станет. Я не знаю, что мне думать, но что я думаю, знают голуби. Они знают слишком многое. Сначала на меня смотрит один, затем другой, и вот уже они все. Я готовлюсь вынуть нож, прикидывая, сколько глоток мне предстоит перерезать.
Птицы заполошно взлетают, а я смотрю наверх, и тут земля содрогается, но не от неба. «Бум-м» – ухает повторно, и с ветвей наверху взнимается еще больше птиц. Это столбы дергаются вверх и вниз, топоча о землю и вызывая этот гул. Мальчики не двигаются. Листья и ветви наверху скручиваются, раскачиваются и ломаются, хотя никакой бури нет. Столбы по-прежнему дергаются и топочут, наклоняясь то влево, то вправо, а потом разом опускается и снова вздымается полог, и что-то черное, похожее на руки, принимается обрывать листья. Пронзительный, сиплый вопль проносится по воздуху, буравя уши. Столбы, и без того высоченные как деревья, теперь приоткрываются больше: голень длиною с ногу, и еще одна – длинная, уходящая в потолок и грозящая снова опуститься. Я стою, оторопело глядя на этот нелепый дом, и тут вижу, что дом тоже глазеет на меня. Эти стыки на самом деле стыки, но эти столбы не столбы, и черная опушка мха вовсе не мох, а крик – это не ветер, проносящийся в тесном пространстве. Черные руки, срывающие листья, – это руки, свисающие по бокам черного туловища с черной головой и гигантским рогом позади. Он срывает последние ветки, являя себя целиком, и под его брюхом прорастает огромная толстая луковица, похожая на охвостье осы. Паук. «Этого не может быть», – я ловлю себя на том, что произношу эти слова вслух. Но вот он; вот он, дитя тьмы, черный мальчик-паук, а теперь уже паук-мужчина, в десять раз выше, чем когда я видела его в последний раз. Не лицо, а морда, и только красные глазищи остались от лица тогдашнего мальчика. Три дома, поставленных друг на друга, всё равно не сравнились бы с ним по высоте.
