– Со временем мы наконец поумнели и научились следовать за теми, кто следует за ним, – отвечаю я.
– Ты о сангоминах?
Сангомины. Сангома со своими мерзкими детишками-убийцами. За мальчонкой наблюдают издалека, и вряд ли он об этом догадывается. Скорее всего, он в полном неведении, потому что в своих глазах он просто мальчик, со своими мальчишескими желаниями и в своем мальчишеском мирке. Ты спрашиваешь, откуда мне известно, что это за женщина, и я без утайки отвечаю, что не знаю. Но если он родился, то ведь всё-таки от женщины; и именно тогда там над расположением племени появилась серо-желтая голубица – глаза сангоминов, – которая уже несколько лет безотлучно летает над их становищем.
Подобраться туда близко, не будучи уличенным, крайне сложно. Которая из женщин та самая мать, а который из мальчиков ее сын? Этого мы не знаем, так как у асакинов рождение отдельного мальчика никак не учитывается, а если на протяжении одной луны их рождается семь, восемь или хоть десять, это считается одним рождением. Один мальчик ничем не выделяется, потому что всех женщин у них принято называть Матерью, а всех мужчин Отцом. Они рождаются как стая, растут как стая, и в стае же учатся жизни. Когда кто-нибудь из них проявляет храбрость, награду получают все, и за проступок одного наказание опять же приходится на всех.
Так они идут сквозь года, пока не подходит срок обращения в мужчину. Асакины считают, что это не мальчик приходит в возраст, а вся группа вырастает до границ юности и дальше расти не может. В десять и два года мальчик, как гусеница, должен укрыться, а из него выйти мужчина. Так же как гусеница с бабочкой, мальчик не имеет с мужчиной никакой видимой связи, кроме оболочки, из которой выходит взрослый, – даже день его рождения начинает отсчитываться заново. А мальчик хоть и проходит инициацию вместе со всеми, но при этом он не такой, как другие.
– Мальчиков я не убиваю, – говоришь ты. – Вообще не трогаю детей.
– Говорю тебе, он не ребенок. Ты это увидишь по его осанке, по глазам.
– Ты хоть раз видела мертвое дитя?!
– А если это дитя вырастет в убийцу всего мира, а ты еще и доживешь, чтобы увидеть это? Что тогда? Он не маленький мальчик, а что-то совсем иное, даже если внешне схож с другими детьми, – говорю я тебе.
Внемли же мне сейчас, потому что это тот единственный раз, когда гриот помечает это буквами, и это единственная причина, по которой мы о том знаем. Я сама видела тот свиток. Гриот записал это семьсот лет назад и даже тогда не смог завершить написанное. Воистину, незавершенная строка превратилась в загадку, которой кто-нибудь да положит конец.
Все остальные мальчики в ту ночь, когда им исполняется десять и два года, проходят через ритуал и становятся в глазах людей мужчинами. Но когда десяти и двух лет достигает Аеси, он сбрасывает мир, перезапуская его. Гриот пишет, что «время близится, время настает, время уже здесь. Молния разрезает небо, хоть ничто не предвещало дождя. Он переворачивается где-то в мире, и мир уже в огне. Может, если продолжить писать беспрестанно, то возможно выписать путь на другую сторону, потому что ныне мне известны его пути. Я знаю, что он неминуемо ре… и он… сие ес…» Затем чернила проливаются, а перо, руки и пальцы пачкают свиток неряшливыми брызгами и черными пятнами. Только в нижней части свитка почерк возобновляется, и хотя рука вроде бы та же, но гриот отвергает написанное как бред сумасшедшего. Нам пришлось кропотливо выследить каждый список этой главы в изложении других гриотов, чтобы найти еще какие-нибудь записи той давней поры – что-нибудь о злосчастном мальчике, который продолжает рождаться заново. Один гриот пишет, что некий старейшина наказывал ему высматривать в небе полет серо-желтых голубиц. Другой, писавший пятьсот лет назад, говорит, что нужно следить за теми годами, когда Король правил в одиночку, и продолжать писать, потому что, когда Аеси вернется, то станут заметны изменения в летописях, если не во всем мире. Есть еще свитки, где взгляд не привлекает ничего, а лишь исправно упоминается один и тот же Аеси, раз за разом, еще до Дома Акумов. Семьсот лет, и только сейчас мы узнаём, что, когда Аеси достигает десяти и двух лет, то меняется не только он, но и все, кто когда-либо видел, слышал, соприкасался или дышал с ним одним воздухом. О нем забывают – ты слышишь меня? – как будто он никогда и не рождался, а он вдруг обращается в мужчину, но не как те мальчики, что становятся мужчинами лишь по названию, а в высокого худого человека мужского образа. Кожа его столь черна, что кажется синей, а волосы огнисто-рыжие, и он всегда подле Короля, но никто не может сказать, когда он впервые при нем очутился, или кто он, или как оказался по правую руку от трона. Нет у Аеси ни начала, ни конца; он просто есть.
Но запомни вот что: то, что его позабыла ты, не значит, что тебя забудет он. Еще за двести лет до Дома Акумов Сестра Короля со своим жрецом фетишей и десятью ведьмами устроили заговор, в итоге которого он погиб. С той поры он мстит принцессам трона, всякий раз являясь за ними. Вспомнит он и женщину, которая его одолела, и придет за тобой и всеми твоими. Так что боги тебе в помощь, но чтобы ты знала первопричину, я тебе говорю: дабы извести, убить его мало. Излови его как мальчика или мужчину, и это будет убийством, но не более. Схвати его, когда он перестанет быть мальчиком, но еще не станет мужчиной, и это не будет убийством, потому что тогда он, получается, не рожден. А человек, который не рожден, не может ни умереть, ни родиться снова. Но до него нужно добраться в канун исполнения двунадесяти. Это единственный способ.
Ты бросаешь на своих младших детей всего один взгляд и, не колеблясь, вызываешься это сделать. Твоему льву это совсем не нравится.
– Ты думаешь убить его для подстраховки или ради мести? – спрашивает он, но ты не отвечаешь.
– Я делаю это ради них, – говоришь ты, но он говорит, что ты это делаешь для себя и что Аеси пришел тогда за тобой, именно потому что ты его сюда заманила.
– Он говорит и больше, но у тебя такой вид, будто остальное ты не желаешь слышать.
– Рассказывай, – требую я.
– Ты подзываешь старшего и говоришь ему позаботиться о младших, а сама покидаешь дом в недобрых чувствах и с ядовитыми словами, повисшими между тобой и твоим львом.
– Рассказывай всё как есть.
– Изволь. Он говорит: «Что за мать может бросить своих детей, из которых один за тебя даже умер?» – «Потому и иду, чтоб смертей среди них больше не было», – говоришь ему ты. Он говорит, это потому что ты просто не можешь преодолеть свой вкус к крови; оттого даже сейчас ты иногда ускользаешь по ночам, чтоб сразиться на донге. Это тебя шокирует, ведь ты думала, что никто не знает. Ты ему говоришь, что не устраивала никакой возни под дверями Аеси и даже не напрашивалась, чтобы тебя привозили в этот гребаный город. «Именно ты вернул меня сюда силком», – такие вот слова. Затем ты говоришь, что если бы он был настоящим мужиком, а не половиной от него, то лучше бы встал на защиту своих детей, а не нападал на женщину. Тогда он говорит, что ты права: самым проклятым днем для него был тот, когда он вернул тебя с той горы и прогнал настоящую мать вместо той, что просто вынашивает их и мечет, как зверюга. А ты на это говоришь…
– Хватит.
– Он еще пытался тебя ударить.
– Я сказала, хватит!
– Как скажешь. В общем, дом ты покидаешь в недобрых чувствах и с ядовитыми словами, повисшими между тобой и твоим львом.
Попеле продолжает:
– Чтобы добраться до Юга по суше, даже верхом, потребовалось бы слишком много времени, а путь целиком по морю был бы слишком рискованным, и даже скверная погода здесь еще не самое худшее. Наиболее быстрым и безопасным выглядело путешествие вдоль реки; на юго-запад верхом до Джубы, затем за плату на юг по Нижней Убангте до Долинго, оттуда посуху через безымянный лес, затем через Кровавое Болото к береговой линии, где на лодке можно догрести до Лиша, а из него уже кораблем непосредственно на Юг, к Веме-Виту и Омороро. В общей сложности четыре луны пути до того, как Аеси исполнится десять и два года. Канун двунадесяти.
– В какую луну был день его рождения?
– Мы использовали все сведения, какими только располагали.
– Значит, не знали. А где ты была, когда я продвигалась на юг?
– Неразлучно с тобой, под водами. Мой облик странноват даже для людей, которые повидали странностей.
– Всё время со мной, надо же. Старик сказал, что сангомины нападали на меня дважды. Ты это слышала, но, похоже, ничего не делала. Знаешь, в чем я до сих пор не уверена? То ли ты по своей богородности не можешь пачкаться о людские дела, или же тебе просто нравится смотреть.
– Я… я не из тех, кто может долго находиться на суше. Если вода под землей, земля меня засасывает, и тогда… Да я и не могу. Просто не могу.
– Вернись к истории, Попеле, – говорит Не Вампи.
Большего я сказать не могла. Но вслух заметила, что ты хоть и выходишь налегке, ноша твоя тяжела. Дважды ты от реки отходила – один раз в Миту, к деревеньке такой мелкой и убогой, что на королевских картах и не значится. Ты шла, не останавливаясь, пока не дошла до трех небольших хижин, из которых высыпали ребятишки; четверо из них не замечали, что ступают по воздуху. Их окликнул какой-то мужчина, а ты, завидев его, вздрогнула, словно при виде знакомого. Ты не уходила, пока не осмотрела их поле и красную глинистую горку, на которую там никто не обращает внимания. Не уходила, пока не притянула к себе троих девчушек, чтобы их как следует разглядеть, а они разревелись и стали тебя отталкивать. Но кто я, как не Попеле, чувствующая течение всех рек и даже красных потоков, что струятся под кожей; я быстро поняла, что ты с ними родня.
