– Давайте выкладывайте вашу историю. Иначе я действительно кого-нибудь нынче прибью.
Вот что я слышу от водяной феи:
– То были времена Кваша Лионго, ставшего Королем после внезапной кончины Кваша Моки на двадцать пятом году его правления. Лионго Добрый, как его прозвали через три года за кромешное зло, которое он творил вместе со своим братом-близнецом; оба они встретили заслуженный конец, но это уже другая история, достойная отдельного повествования. Хотя истинно тебе говорю: с тобой мы встречались уже не в первый раз, и не во второй, и даже не в десятый. В первый раз ты была там, возле реки, что протекает за кварталом Ибику в Фасиси. Ты стирала одежду для дома, где ее мало кто носил, и тут из реки выпрыгнула я. Правду сказать, я смотрела за тобой несколько дней – достаточно долго, чтобы нимфы-бисимби предупредили меня, что это не мои воды, а у них, когда они голодны, кровожадность крокодилов. Но я за тобой наблюдала на протяжении нескольких дней – и за фигурой, и за твоими манерами, в течение нескольких дней донимая себя вопросом: неужели ты и есть та женщина, что прикончила Аеси? Как ни сложно мне было поверить, что его убила ты, но еще труднее верилось, что ему удалось убить всего одного из вас. Четыре дня я наблюдала за тобой, твоим домом и твоей семьей – за твоими львами и девочкой Матишей, наделенной тем же, что и ты. Я наблюдала, как приходили и уходили старшие твои дети; некоторые из них навсегда, потому что им всем было уже за двадцать, а тем, что от брака твоего льва, и подавно. Твои младшие, общим числом десять, уже тоже начинали от тебя отходить: уж слишком крепка была твоя на них хватка; ты и сама это знала.
Двадцатый день луны Садасаа. Я наблюдаю за тобой, а хищные бисимби за мной, и мне интересно, знаешь ли ты что-нибудь о своей линии; о том, что в своем роду ты не первая, кто может проделывать всяческое с воздухом, небом, землей и огнем. Словом, ты была занята стиркой, когда я встала позади тебя. Я стояла, думая, что ты меня не слышишь, потому что я сгустилась тихо как мысль, и тут ты резко разворачиваешься и пытаешься полоснуть меня ножом.
– Ты сначала наносишь удар, а уж затем задаешь вопросы? – спрашиваю я, но ты не отзываешься. Ты пронзаешь меня насквозь – беспрепятственно; с таким же успехом ты прорезала бы масло. Тогда я превращаюсь в подобие ручья, тонкого и вольного, и устремляюсь на тебя: взбираюсь по твоим ногам, облекаю талию и плечи, втекаю в твой рот, прежде чем ты закричишь, и накрываю с головой. Я уже думала из-за нехватки времени тебя умыкнуть, но тут мне в плечо вонзается копье. Я оборачиваюсь, а тут ты.
– Мой ветер разнесет тебя в клочья, если ты не выпустишь мою дочь! – говоришь ты.
– Вместе со мной он разнесет и ее, – отвечаю я, а сама стыжусь, что попутала мать с дочерью. Собственным пальцем я вспарываю себе чрево, и твоя дочь Матиша вываливается наружу. Из реки вздымается стена воды, высокая и яростная; я знаю, чьих это рук дело.
– Это вовсе не ветер, – говорю я.
– Ты бахвалишься передо мной своим знанием? А что же это, по-твоему?
– Сила.
– Какая сила?
– Та, что сосредоточена в тебе. Ты не прижимаешь человека к стене, ты его просто отталкиваешь.
Женщина ты или мужчина – для меня не важно, ибо все вы испокон кажетесь мне чужими, хоть я и наблюдаю вас из века в век. Обе свои руки я превращаю в клинки острее любого ножа, а ты даже не вздрагиваешь. Но от моих слов о том, что, на мой взгляд, ты скорее убьешь себя, чем позволишь умереть другому, ты падаешь на колени, словно думая зайтись в стенаниях. Но ты этого не делаешь.
– Вот уж десять лет прошло, а день всё так же свеж, как накануне, – говоришь ты. – Хуже всего то, что он ощущается чем-то давно ушедшим и одновременно тем, что должно вот-вот нагрянуть. Словно бы завтра должно свершиться нечто, а я ничем не могу этому помешать. Как мне со всем этим быть?
Ты и вправду меня озадачиваешь. Я ведь вижу, что ты годами ждала задать кому-то этот вопрос, но я не та, кто мог бы на него ответить. Когда же я говорю, что пришла не за этим, ты взираешь с облегчением, и это в самом деле так.
Ты спрашиваешь, чего я хочу, а я отвечаю, что нельзя терять ни минуты. Есть человек, который так часто ходил тенью, затмевая собой Короля, что их двоих называли одним пауком. Не теряй крупиц времени на россказни, что ты не знаешь, о чем я говорю, потому как десять и один человек и Аеси вошли в твой дом, но ни один из них не вышел. Ты говоришь, что это было много лет назад и они были просто грабителями.
– Послушай, у нас нет времени на эту игру, – говорю я громче и выхожу из реки.
– Ты из смолы или дегтя? – спрашиваешь ты удивленно, но я не отвечаю.
– Куда мы можем зайти? – спрашиваю я. – Ибо есть у меня известие, для тебя тревожное.
Мы заходим к тебе в амбар.
– Сущности над небом и под землей всё видели, как ты убила Аеси, и были среди них такие, которые прогневались, – говорю я тебе, а ты отвечаешь, что убила бы его снова, приди он за кем-нибудь из твоих детей. Когда я говорю, что это было б хорошо, ты разом озадачена и уязвлена.
Я и не думаю о вреде твоим детям, но ты прямиком спрашиваешь, зачем я сюда пришла. Я говорю, что нам нужно поспешить, так как песочные часы уже перевернуты и струйка в них неумолимо иссякает.
– Кем бы ты ни была, перестань говорить загадками и скажи, для чего ты явилась! – восклицаешь ты, а я почти смеюсь твоей запальчивости.
– Зачем я пришла, ты уже озвучила сама. Аеси, которого ты вроде как убила. На смерть ты его, понятно, обрекла, но таков уж мир, а с ним времена и боги, что пребудут вечно.
Тот, кого ты убила, возродился заново.
– Постой. То есть раньше я уже убивала этого Аеси?
– Да. Ты же помнишь, как умер твой сын Эхеде?
– Кажется, какие-то разбойники, грабители. Кто-то счел его за дикого льва.
– Неужели твоя память и вправду настолько оскудела?
– Послушай, я устала от того, как ты со мной разговариваешь. Как с какой-нибудь выжившей из ума старой каргой!
– Аеси со своими людьми устроил засаду прямо в твоем доме. Они убили Эхеде, а ты убила его. Второй раз, когда он погиб сам от себя.
– Моего сына убили отловщики. Я это знаю, потому что все их трупы были захоронены на заднем дворе.
– Это были не отловщики, а солдаты.
– А Аеси? Его тело тоже там, в яме?
– Нет. Ты вдохнула в него свой дар, и его разорвало в мелкие брызги.
– Продолжай свой рассказ.
Попеле продолжает:
– Я понимаю, что нужно остановиться, так как известие подобно падению дерева: сначала всё тихо, только треск рвущихся листьев и ломающихся веток, а затем всё это с грохотом рушится, сотрясая землю. Ты ошеломленно смотришь на меня, словно не понимая, кто вдруг влепил тебе пощечину. Но терять время для нас непозволительная роскошь, и я говорю:
– Ты должна убить его снова.
– То есть как «возродился»?! – возмущаешься ты, а я не хочу отвечать, потому что ответ долгий, и его лучше рассказывать в пути. Поэтому я спешу добавить, что он сейчас не при дворе и даже не в облике мужчины. Но ты всё равно повторяешь, слабо, как обиженное дитя:
– Что значит «по-прежнему жив»? Он что, как-то взял и восстал из мертвых?
Ты спрашиваешь, уверена ли я, и даже когда я киваю, переспрашиваешь снова. Вид такой, будто сейчас заплачешь: лицо подергивается, но ты его останавливаешь волей. И вместо этого избираешь гнев:
– Это что за мерзкий трюк? Если не ты, то что за бог балуется такими гребаными каверзами? Вот почему никто больше не поклоняется богам, кроме этих лживых жрецов фетишей! Как получилось, что он снова жив?! Он собирается прийти за мной? Как так может быть, что он опять среди живых?!
Ты спрашиваешь снова и снова, пока я не сообщаю, что оговорилась. Убийство здесь как бы и не нужно. Он жив, и это точно, но тебе необязательно его убивать. Надо просто сделать так, чтобы он больше точно не возродился. Послушай, что я тебе скажу: как он гибнет, даже не имеет значения. Аеси из тех, кто возвращается в потусторонний мир вместе с теми, чей дух непокоен, а затем, восемь лет спустя, возрождается снова. Большинство тех духов рождаются от одних и тех же женщин и умирают молодыми, чтоб родиться снова и снова же умереть, оставляя свою роженицу не ведающей ни о чем, кроме своего горя. Однако Аеси всякий раз рождается от женщин разных, а боги не метят себе любимцев между Севером и Югом; известно только, что он во все времена объявлялся на Севере.
Вот почему нам сейчас необходима ты. Потому что крайне непросто отыскать того, у кого при каждом рождении меняются матери.
Вся эта история разматывается настолько стремительно, что у тебя кружится голова. Я снова повторяю, что через восемь лет после того, как ты его прикончила – тогда Королем все еще был Моки, – он родился снова. Когда тебе было двадцать и девять. Аеси – это даже не имя, ибо подлинного его имени не знает никто, кроме разве что последней матери. Итак, через восемь лет после своей гибели Аеси вновь появился на свет в Омороро, у женщины из племени асакинов, в диком буше между городом и морем. Кваш Моки умер как раз, когда мальчишке исполнилось восемь. Чтобы его разыскать, потребовался десяток лет, и еще пять лун, чтобы найти тебя, так что времени у нас нынче осталось в обрез.
– Откуда всё это знаешь? – спрашиваешь ты.
