Что до остальных, то их было то ли десять, то ли девять – все похожие друг на друга, одни босые и в белых штанах, которые они для удобства закатывали, другие тоже босые и в белых юбках, а иногда и без них; все без рубах. А в жаркий день и те и другие без штанов.
Ну и наконец кормчий – последний, кого я видела перед отходом ко сну, и первый, кого заставала по пробуждении; ночью он стоял на носу, а днем на корме. Судя по говору, родом он был из Малакала, хотя чекия на голове из земель, что над Песчаным морем. Не старый, с лицом гладким, как у юноши, и почти без волос, даже на бровях – но и не молодой, судя по мрачно-серьезному взгляду многое повидавшего. Кроме капитана, он был единственным, с кем я не прочь была перемолвиться, отчего и последовала за ним на нижнюю палубу. Свою дверь он открыл как раз в тот момент, когда я подняла руку, чтобы постучать.
– Магия или судьба? – спрашивает он с улыбкой.
Здесь горят восковые свечи, а еще два светильника с рыбьим жиром. Помещение во всю ширину от борта до борта; должно быть, самое большое на корабле. То, что кормчий здесь один, без капитана, подтверждает все мои догадки о редкостной мудрости этого человека. Комната наполнена таким количеством бумаг, карт и свитков, а еще башен из книг, которые того гляди рухнут, что кажется на корабле одновременно самой укромной.
Еще двоих жильцов я обнаруживаю только тогда, когда они начинают летать вокруг, изучая мое лицо и глаза; один даже приземляется мне на плечо, но тут же снова взлетает. У того, что глазеет, синяя кожица и синие же крылья с отметинами, похожими на руны, а тот, что слетает с плеча, жемчужный и с зелеными крыльями. Оба размером с мое предплечье.
– Ух ты! Как это вы кормите юмбо на море?
– А вот, полюбуйся. Без личинок, сверчков и саранчи приходится довольствоваться личинками червей, коих на корабельном камбузе предостаточно.
Юмбо, обе женского пола, смотрят на него так, словно их сейчас вырвет. Крылышками они машут так быстро, что походят на танцующие в воздухе шары света.
– Да нет, вру. Они просто тырят мою рыбу. Одна рыбина весит больше, чем они, вместе взятые. Никто даже не предупреждал меня о такой их прожорливости.
– Понятно. Стало быть, невольницы?
Кормчий громко смеется, а крылатые создания возмущенно шипят.
– Ах если бы. Жёнки.
Он чувствует, что у меня к нему уйма вопросов, и смотрит так, словно готовится на них ответить.
– Какой, интересно, прок от четверти астролябии? – спрашиваю я, указывая глазами на прибор, и теперь уже он смотрит так, будто у него есть вопросы.
– Похвальная наблюдательность, – кивает он, беря устройство в руки. – Замечено верно, но с некоторыми оговорками. Это устройство называют также квадрантом. Он более полезен. Над здешними водами нет Полярной звезды, по которой можно ночами отслеживать путь, поэтому днем мы должны следовать по солнцу. Признаться, удивлен твоими познаниями в этих материях.
– Исходящих от бинтуина?
Смех кормчего красноречиво говорит: «Не держи меня за дурака».
– Тебе повезло, что наш квартирмейстер падок только на дырки привязанных к ним мальчиков.
Он проходит мимо меня и берет какую-то карту. Юмбо ухватывают ее за оба конца и растягивают на единственно свободном месте на стене. Кормчий прикрепляет карту гвоздями и начинает водить по ней пальцем от земли к земле.
– Смотри сюда. Ты думаешь, почему мне на этом корабле платят больше всех, кроме капитана? На восток или запад может ходить любой кормчий: всё, что для этого нужно, это деревяшка да кусок веревки. А вот с юга на север и обратно? Правильно, лишь немногие. Большинство мореходов, даже хороших, просто идут по солнцу или от него, а в остальном наугад, что плохо и для корабля и для команды. Девятидневное плавание на девятой неделе перерастает в мятеж.
– Ты мне это говоришь, потому что…
– Не держи меня за дурака. Я хочу знать, почему этого не видят другие.
– Чтобы быть мужчиной, нужно не так уж много.
– А мужчинам об этом известно?
Он смотрит на меня так, словно это игра, в которую он не играет, но ему любопытно взглянуть, кто же в ней одерживает верх. Впервые за всё время на корабле я снимаю со своего лица куфию[40]. Кормчий поднимает бровь и улыбается, своей лукавинкой говоря, что я выгляжу лучше, чем он предполагал. Давненько мне не приходилось отмечать, как мужчина оценивает мою внешность.
– Как скоро тебе нужно добраться до Омороро?
– Капитан говорил, путешествие займет девять дней.
– Вот как? Капитан объявил себя кормчим?
– Тогда сколько?
– Зависит от того, когда эта борода снова начнет ко мне прислушиваться. Пока он этого не делает. Но ты – я ведь уже говорил, что вчитываюсь в явления и вижу то, чего не желает показывать небо. Например, что на тебе сейчас оружие. Ты, должно быть, знаешь, что каджала[41] тоже имеет свой запах, но надеешься, что здесь это никому невдомек. Мне уже заранее жаль того, кого ты разыскиваешь.
Он усаживается, довольный тем, что мне высказал.
Кормчий делает многое, но более всего он высматривает. Что бы ни случилось на море по воле неба, волн и ветров или от действий людей, он всё это чует заблаговременно.
День девятый. В этот день мы уже должны были подойти к Омороро. Попеле, похоже, не замечает, что мы сбились с курса. Тут я вспоминаю, что она не из тех, кому по нраву морские воды, а значит, она обо всем в неведении. Капитан с кормчим бранятся до хрипоты, а команда поглядывает на меня с плохо скрытой плотоядностью. Знают ли о моем местонахождении сангомины, меня уж и не заботит. Ночь я провожу без сна, а перед следующей даю себе установку успеть проснуться прежде, чем на меня набросится кто-нибудь из команды. Положение отчаянное, и это видно невооруженным глазом. Если так пойдет и дальше, то в Омороро корабль, не ровен час, прибудет без меня. Если вообще куда-нибудь прибудет.
День десятый. Я просыпаюсь от того, что качусь, и раскидываю руки, чтобы удержаться. В голове суматошно кружится, пока я не соображаю, что это наш корабль. Лицу холодно и мокро, затем еще мокрее. Вокруг ничего, кроме мрака, пока его не расшивает молния, заливая всё мертвенной белизной. Мгновение – и снова темно. «Бум-м-м» – слышится полый гул. Черная морская пучина, черное небо, и вновь облака вспарывает белая молния, жутко озаряя горним светом огромное и буйное пространство между небом и волнами. Валы грузно врезаются в валы, вздымаясь в полсотни раз выше нашего суденышка, которое, вместо того чтобы подниматься, ухает так низко, что кажется, летит вниз с вершины. Из водяной пропасти мы стремглав взмываем вверх, где ветер лупит о борт так, что чуть не опрокидывает. Лицо обдает колкими брызгами. Духи моря и неба разъярены. Вслед за молнией оглушительно грохочет громовой раскат, норовя обрушить на нас весь небосвод. Вздымается еще одна водная громада, но мы каким-то чудом через нее перемахиваем, а затем безостановочно падаем по ее склону вниз. Небо разверзается с тяжким ревом. В правый борт, разворачивая суденышко, бьет еще одна волна. Мы перекатываемся и карабкаемся. Нос уходит под воду, а навстречу мне несется яростный поток. Я хватаюсь за мачту и пытаюсь встать, но удар волны в левый борт меня подбрасывает; летя вверх тормашками, я хватаюсь за веревку и держусь, пока ветер не перестает трепать ее вместе со мной, как ленточку. Ох и ветрище! Я слышу его шершавый свистящий шепот, что надо бы сдуть кого-нибудь с корабля. Нос опять уходит под воду, и пенистый палубный поток пробирает до нитки. Я цепляюсь за мачту и только тогда вижу суетящихся вокруг людей: они пытаются скатать паруса, крепят снасти, пробуют спуститься вниз, выбегают обратно, кричат что-то на ветру, который мгновенно уносит все возгласы прочь. Ветер свистит, воет, вопит, хохочет, и всё это в темени, где я продолжаю скользить и падать, а команда суетится вокруг, и дождь стойко туманит зрение. На палубу внезапно выбегает поваренок, голый и легкий; он ступает с блаженной беспечностью, в то время как корабль бьется словно пойманная рыба. Никто не видит мальчонку, кроме меня, а он подходит прямо к бушприту, и нос погружается под воду, а когда выныривает, его уже нет. Канул в пучину. Нос всплывает над волной, опускается в нее снова, и снова, каждый раз всё ниже и ниже, и с каждым погружением кажется, что обратно мы уже не всплывем. Корабль кренится влево, ложась почти плашмя, и снова погружается. Волны неистовы и безудержны; в темноте это горы, что вздымаются и рушатся внутрь себя и друг на друга в кипении белых брызг и гребнях пены, что окатывают нас. Кто-то из команды шатко проходит мимо, пытаясь закрепить снасть, которая оторвалась и треплется на ветру так, что вот-вот сгинет совсем. В эти секунды клочья белой пены подхватывают его и уносят с корабля. Стадо туч разверзается, и в неживой белизне молнии вновь рявкает гром. Кто-то еще стоит на носу, но не мальчуган. Корабль снова ныряет, проваливаясь в черноту, словно его уронили с высоты, но разломиться на части не успевает, подхваченный другой волной. Здесь у меня мелькает вопрос: а не было ли у меня какой-нибудь позабытой ссоры с богами воздуха или моря? В следующее мгновение волна снизу уходит и корабль повисает в воздухе. За борт кувыркается еще кто-то из матросов. Мы грохаемся на козырек водного гребня, который тоже предательски ускользает, оставляя корабль в пустоте. Мы падаем во тьму.
