Маркос Чикот – Убить Пифагора (страница 97)
Человек в маске поднялся на возвышение, взявшись за руку Килона. Самые внимательные были ошеломлены благоговейным молчанием, с которым незнакомец был встречен большей частью Совета.
Через несколько секунд напряженного ожидания из-под черной маски раздался странный, наводящий оторопь голос, громкий свистящий шепот, который сразу же поглотил внимание всех присутствующих.
— Кто меня знает, знает и мои намерения. — Он посмотрел на собравшихся, намеренно избегая встречаться взглядом с членами Совета Трехсот. — Вы знаете, что я полностью защищаю ваши интересы. Вы знаете, что я хочу лучшего будущего для Кротона.
— Он убийца! — крикнул один из советников-пифагорейцев.
— Не слушайте его, он наш враг!
Человек в маске протянул руку к Тремстам, по-прежнему на них не глядя.
— Да, я враг: враг Пифагора, истинного врага Кротона!
В ответ на новые энергичные протесты он вытащил из туники свиток.
— Как известно, Пифагор в очередном проявлении своего себялюбия не пожелал, чтобы его учение распространялось в письменной форме. Тем не менее часть этого учения он записывает в пергаментах, которые ревниво скрывает. — Он сделал паузу и высоко поднял свиток. — Этот пергамент — отрывок из книги, которую Пифагор написал собственной рукой и которую сам он называет своим «Священным словом».
Человек в маске понизил голос до шепота. Впрочем, этого было достаточно, чтобы все присутствующие прекрасно его слышали. Умолкли даже члены Совета Трехсот, напряженно ожидая того, что произойдет дальше, и не в силах противостоять пьянящему воздействию его голоса.
— Этот текст доказывает, что Пифагор — худший из тиранов. — Вновь послышались негодующие протесты Трехсот. Человек в маске заговорил громче. — Это доказывает, что добродушный вид Пифагора — не более чем притворство, которое делает его еще более опасным. В «Священном слове» Пифагор называет себя пастырем народа. Он говорит, что его задача и задача его учеников — пасти неразумное стадо. Он то и дело выказывает свое презрение ко всем, кто не принадлежит к его секте, утверждая, что они низшие существа, которые должны во всем его слушаться, чтобы не погружаться в низость и грязь.
В криках Трехсот послышались нотки отчаяния. Враг использовал самую опасную ложь — ту, которая содержит толику истины. Пифагор в самом деле считал себя пастырем и полагал, что без его учения человек с большей вероятностью будет вести примитивную жизнь.
В то же время он испытывал огромное уважение к каждому, как и к свободному праву каждого решать свою судьбу. Пифагор не желал навязывать свои правила жизни, он лишь предлагал эти правила и помогал выполнять их тому, кто ждет от него помощи. Верно и то, что он выступал за правление элиты, однако правители должны были достичь высочайшей степени морального совершенства. Он хотел, чтобы к власти приходили наиболее способные люди, да и то лишь после того, как приняли обязательство вести себя справедливо и щедро.
Когда заговорил человек в маске, Килон сел. Теперь он встал рядом с ним, чтобы продолжить речь.
— Пифагорейцы уже тридцать лет смеются над народом Кротона! — взревел он с притворным возмущением. — Эти триста пастухов, — он гневно указал на Трехсот пальцем, — решали за всех нас, потому что для них мы всего лишь животные: семьсот неразумных баранов! — Рев возмущения потряс зал Совета. — Пифагор и Триста рисковали жизнью всех кротонцев, отправив нас на войну. Напомню, мы воздержались во время голосования о предоставлении убежища аристократам, но они… — Он потряс пальцем, который все это время указывал на Трехсот. — Они проголосовали против их выдачи, а значит, за войну. — Он вопил как резаный, чтобы перекричать отчаянные протесты Трехсот и обвинительный рев остальной части Совета. — Но даже этого пифагорейцам показалось мало: они решили разрушить сдавшийся город, обременив совесть всего Кротона кощунственным разграблением храмов, омерзительными убийствами и массовыми изнасилованиями. Вот я и спрашиваю вас, уважаемые представители народа Кротона, я спрашиваю вас: оставим ли мы безнаказанными тех, кто запятнал нашу честь в глазах других народов, опозорил перед богами, или омоем наше имя, наказав виновных так, как они того заслуживают?
Некоторые из Трехсот не дождались, когда Килон закончит речь. Они понимали, что оставаться в зале означает рисковать жизнью, и к тому же надо было немедленно предупредить о происходящем Пифагора. Они покинули скамьи и поспешили к дверям. Отдельные попытки вскоре превратились в повальное бегство, сопровождаемое агрессивными выкриками остальной части Совета. Отстающие были задержаны и схвачены, в то время как первые достигли дверей и выскочили на улицу.
Внезапно те, кто последовал за ними к дверям, затормозили. Выбравшиеся наружу резко подались назад, наталкиваясь друг на друга. Началась давка. В этот миг, расталкивая людей гигантскими распростертыми ручищами, в двери ворвался Борей.
Человек в маске торжествовал. Члены Совета Трехсот в ужасе смотрели друг на друга. Могучая политическая партия Пифагора превратилась в дрожащее испуганное стадо. Позади Борея появились десятки солдат с обнаженными мечами и окружили пифагорейцев.
— Хватайте их! — приказал Килон. — И не отпускайте, пока не решим, что с ними делать.
На самом деле все уже было решено, но сейчас у них не было времени разбираться. Некоторые из Трехсот принадлежали к самым богатым и влиятельным семьям Кротона: им предложат публично отречься от нынешних убеждений. Остальных же повесят.
Человек в маске встал со скамьи. Обошел мозаику Геракла и направился к возвышению.
«Время пришло», — вздрогнув, подумал он.
Он собирался обратиться к Совету, состоящему отныне всего из семисот человек, преследуя две цели. Во-первых, укрепить свои позиции единственного вождя Кротона.
«Килон смирится со своей второстепенной ролью, иначе придется его ликвидировать», — подумал он.
Вторая цель выступления состояла в том, чтобы осуществить самый важный этап своего плана. Вершину отмщения.
Он поспешил к возвышению и внезапно вспомнил об Ариадне. Она сидела взаперти уже два дня, полуобнаженная, привязанная к стулу. Он не позволял Борею к ней прикасаться: быть может, она понадобится для переговоров.
Он подошел к великану.
— Займись Ариадной, — прошептал он, чтобы их никто не услышал.
Борей посмотрел на своего хозяина с нескрываемой жадностью. Это означает…
Человек в маске кивнул.
— Делай с ней все что захочешь.
Глава 122
29 июля 510 года до н. э
Загородный дом Милона был просторен и незамысловат. Глинобитные стены, деревянный потолок. Всего один этаж, внутренний двор, вокруг которого распределены комнаты. Самый большой зал полностью занимал одну из сторон. Он предназначался для собраний братства. Войти можно было со двора, наружу выходило только одно окно. Сейчас и дверь, и окно были распахнуты, чтобы ветерок хоть немного рассеивал духоту, которую претерпевали находившиеся внутри сорок человек.
Приглашенных насчитывалось пятьдесят, но десять из них прислали извинения, сожалея, что не смогут присутствовать. Они утверждали, что виною тому проблемы с дорогой или безопасностью, вызванные войной между Кротоном и Сибарисом.
«Разумные доводы, — думал Пифагор, — и все-таки очень жаль, что они не прибудут». Особенно он скучал по своему сыну Телавгу, вождю общины Катании. Он не виделся с сыном уже несколько месяцев и был уверен, что, несмотря на трудности, тот непременно явится, как и большинство приглашенных.
Посреди комнаты возвышался длинный прямоугольный стол. На нем стояли миски с оливками, сыром и фруктами, лежали ячменные лепешки. Присутствующие располагались вокруг стола и сами брали себе еду. Вопреки традиции греков, вино не подавалось.
Первым выступил Пифагор. Он подытожил драматические события последних месяцев и изложил свою идею назначить синклит. Затем попросил представителей каждой общины рассказать о положении братства в их регионе.
Выступления представителей Гимеры и Метапонта заняли остаток утра. Когда время перевалило за полдень, выступил с речью Архипп из Тарента — лет сорока, крепкий и энергичный, он получил звание великого учителя всего несколько месяцев назад.
— Приветствую вас, братья. От имени Антагора, вождя общины Тарента, я прошу прощения за то, что он не смог присутствовать. Здоровье не позволило ему отправиться в столь дальнее путешествие.
В ответ раздались возгласы понимания. Антагору было восемьдесят, и он уже давно не покидал Тарент из-за больных костей.
Архипп объяснил, что и он, и Лисис явились от имени Антагора. Лисис сидел рядом с Архиппом. Он еще не стал великим учителем, и ему было всего тридцать пять лет, но Пифагор знал, что Антагор считает его своим лучшим учеником.
«Антагор организовал свой собственный синклит преемников», — одобрительно подумал Пифагор. Этот учитель поступил так же, как собирался поступить он сам. У него не нашлось преемника, который объединял бы в себе все необходимые качества, и тогда он собрал нескольких учеников. Философ посмотрел вправо: Милон, Эвандр и Гиппокреонт внимательно слушали Архиппа.
Все трое входили в синклит, которому суждено возглавить пифагорейское братство. Не хватало только Феано, которая оставалась присматривать за общиной Кротона в течение двух дней, пока длится собрание.