Маркос Чикот – Убить Пифагора (страница 59)

— Отныне гоплиты также должны получить право входить в общинные здания. Они должны сопровождать великих учителей, а также тебя, Пифагор, до дверей спален. Осматривать спальни, прежде чем вы войдете. А также сопровождать вас в школе, конюшне и даже в храмах.

Гиппокреонт что-то недовольно проворчал. Пифагор посмотрел на него и разъяснил последние указания.

— Акенон не имеет в виду, что гоплиты должны участвовать в наших ритуалах или штудиях. Достаточно и того, что они будут осматривать храмы, прежде чем кто-то из нас войдет внутрь, и оставаться снаружи на таком расстоянии, на котором они не услышат наших разговоров, зато услышат сигнал тревоги.

Он посмотрел на Акенона, и тот в знак согласия покачал головой.

— И, наконец, если что-то подобное повторится, преступления, совершенные членом общины, будет судить исключительно Пифагор. А если его не окажется на месте, преступника заключат в тюрьму до его возвращения. — Он повернулся к Милону. — Поскольку наш враг — искусный манипулятор, это касается любых гражданских или военных преступлений, предусматривающих физическое наказание, изгнание или смертную казнь. Я понимаю, что это решение не понравится Совету, а потому должно храниться в тайне; но правило должно применяться даже в том случае, если Совет будет против. По крайней мере, до тех пор, пока делом не займется сам Пифагор. Речь идет не о нарушении закона, а о том, чтобы избежать трагической ошибки, став жертвой нового обмана.

— Никто не тронет и волоса на голове наших братьев, — заключил Милон.

Акенон жестом указал Пифагору, что закончил речь, и откинулся на спинку кресла. Было еще одно дело, о котором он не переставал думать, но делиться им ни с кем не собирался: в последние дни он много думал об Ариадне и считал, что понимает ее желание держаться от него подальше. Ариадна сумела получить удовольствие от их близости, но воспоминание об изнасиловании было все так же болезненно. Душевные раны слишком глубоки, она по-прежнему слишком уязвима. Акенон желал ей всего самого лучшего, но, к сожалению, вынужден был признать, что между ними больше ничего не будет.

— Что случилось во время поездки в Сибарис? — обратился Пифагор к Ариадне.

Акенон затаил дыхание. Конечно, рано или поздно Пифагор узнает, что в Сибарис они отправились вместе, однако он не предполагал, что это дойдет до ушей учителя так скоро. Он вспомнил, как страстно Ариадна занималась с ним любовью, и покраснел. К счастью, всеобщее внимание было обращено на Ариадну.

— Дальнейшие поиски человека в капюшоне не дали никаких результатов, — ответила она. — Что касается Главка, нам не удалось убедить его отменить состязание. Мало того, во дворце мы подверглись серьезной опасности. Главк сошел с ума, он одержим математическими расчетами. И надо заметить, в своих исследованиях он добился удивительного прогресса. За короткое время, проведенное в его обществе, я убедилась в том, что его математические способности достигают по крайней мере моего уровня.

Пифагор нахмурился. В математике Ариадна достигла ступени великих учителей. Главк же едва добрался до акусматика. Все, чего он добился, объяснялось сочетанием врожденных способностей и познаний, приобретенных в обмен на золото. Но как далеко успел он продвинуться?

— Он и слушать не стал мою просьбу, — спокойно продолжала Ариадна. — Попросил помочь ему в занятиях, а потом, не получив того, что хотел, разозлился так, что чуть не приказал нас убить. Мне пришлось использовать всю свою волю, чтобы он успокоился, и мы унесли ноги. Главк больше не подчиняется тебе, отец. Он непредсказуем и очень опасен.

Ариадна умолкла, повисла гнетущая тишина. Пифагор погрузился в раздумья.

— Главк — самый влиятельный член правительства Сибариса, — заговорил он. — В этом городе нет ни армейской службы, ни регулярной армии, но огромные богатства аристократов помогают содержать сотни наемников. Кроме того, у самого Главка есть личная гвардия, состоящая из десятков солдат. Будем следить за Главком издалека, но ездить к нему пока нельзя. Позже я отправлю посольство с письмом и попытаюсь встретиться с ним лично в безопасном месте. — На мгновение он задумался, затем повернулся к Милону. — Надо усилить контроль над Сибарисом. Мы должны следить за любым перемещением их войск и количеством завербованных наемников. На данный момент наша армия намного их превосходит, но лучше убедиться, по-прежнему ли это так.

— Ты боишься, что они нападут? — испуганно спросил Аристомах.

— Я боюсь безумия, — заключил Пифагор.

Он обвел их взглядом.

— Что касается убийцы, о нем мы знаем лишь то, что он великий математик. Я бы сказал, что он член нашего братства высших степеней. Или же у него есть пособники среди тех, кто достиг этого уровня. — Присутствующие смущенно переглянулись. — Возможно, это учитель или великий учитель одной из наших общин.

После минутного молчания Акенон взял слово, прервав мысленное перечисление знакомых ему учителей.

— Надо учесть, что Крисипп, солдат-предатель, мог предложить своему товарищу Байо прогуляться по лесу, дождаться, когда тот отойдет подальше, а затем спокойно убить Ореста. Это было бы для него менее опасным, чем закапывать монеты под кроватью. Почему он поступил так, как поступил? — спросил он риторически. — Думаю, убийца приказал ему подстроить так, чтобы Ореста казнила сама община. В этом случае удар по общине был бы намного сильнее, к тому же он бы подорвал доверие Совета. Он стремится натравить на вас людей, не входящих в братство, которые вряд ли понимают, какое значение имеет для вас клятва хранить тайны. — Присутствующие кивнули, и Акенон выждал несколько секунд, прежде чем закончить речь. — Наконец, я думаю, что убийца подстроил все так хитро, потому что чувствует себя сильнее нас. Он не заботится о том, что мы можем что-то о нем узнать. Мало того, он хочет, чтобы мы это сделали.

Все были озадачены, кроме Пифагора.

— Мне тоже кажется, он играет с нами, — сказал Пифагор. — Забавляется. Дает нам подсказки, наводит на след, будто уверен, что мы его не поймаем. Вот почему он использовал тайну додекаэдра и клятву, чтобы покончить с Орестом. Он посылает нам сообщение.

Он наклонился вперед, его золотистые глаза сверкнули.

— И не скрывает от нас, кто он.

Глава 73

29 июня 510 года до н. э

Килона разбудила рабыня Алтея.

Было еще темно, и сонный политик раздраженно заворчал. На мгновение он вспомнил, что должен сделать, и вскочил с кровати. Через пять минут встретился в конюшне с двумя самыми доверенными охранниками. Оба были вооружены до зубов, лошади ждали наготове. Прежде чем выйти на улицу, Килон набросил на голову капюшон, скрывавший лицо.

Они ехали по улицам Кротона под покровом сумерек. До рассвета оставался час. Выйдя за пределы города, пустили лошадей рысью. Особой спешки не было, и цель была всего в десяти минутах езды.

«У нас одна и та же задача», — размышлял Килон.

Он думал о единственной фразе из первого полученного им таинственного послания. Он не знал, кто отправитель, тот передал письмо через раба. Во время допроса раб сказал, что на рынке кто-то сунул ему послание в руки, а затем затерялся в толпе, и он так и не увидел его лица.

Самым интересным в послании был не текст — «у нас одна и та же задача», — а сопровождающий его символ: перевернутый пентакль.

Сообщение было запечатано. Ознакомившись с его содержимым, Килон решил было, что держит его вверх ногами, но в следующий миг понял, что пятиконечная звезда, символ пифагорейцев, в самом деле обращена верхним лучом вниз. Килон понимал, что это за общая цель, на которую намекал текст. Человек, отправивший послание, подобно ему самому, желал уничтожить пифагорейцев.

Так или иначе, Килон не придал ему большого значения. Загадочный отправитель не указывал, как с ним связаться, и нельзя было исключить, что это розыгрыш или ловушка. С другой стороны, его поход против пифагорейцев продвигался успешнее, чем когда-либо. У него не было нужды с кем-либо объединяться.

На следующий день он узнал, что Пифагор вернулся из Неаполиса и примет участие в ближайшем заседании Совета. Килон не только не испугался, но и подготовил яркую обличительную речь. Он не позволит пифагорейцам вернуть свое политическое влияние. Он нападет на их высокомерного предводителя с такой яростью, что тот даже не посмеет встать со своего места.

Речь получилась энергичной, дерзкой и точной. Это было его лучшее выступление в Совете. За время противостояния с Пифагором он впервые добился того, чтобы большинство гласных приветствовали его после окончания обличительной речи. Он ликовал.

И все-таки это была серьезная ошибка в оценке ситуации.

Когда аплодисменты стихли, Пифагор спокойно и уверенно произнес ответную речь. Сначала он умерил всеобщий ажиотаж своим особенным проникновенным голосом. Затем отразил все атаки Килона, повернув дело так, что и он, и его приближенные казались жертвами, а не виновными; и, наконец, перечислил — да так, что Килона едва не стошнило, — ту выгоду, которую братство приносило Кротону на протяжении многих лет. Шквал аплодисментов — разразился не только Совет Трехсот, но и большинство семисот — длился бесконечно. Килон покинул зал раньше, чем стихли аплодисменты.