Марко Феррари – Диктатор, который умер дважды: Невероятная история Антониу Салазара (страница 23)
Таррафал вновь открылся в 1961 году на основании постановления № 18.539 от 17 июня, подписанного тогдашним министром по делам заморских территорий Адриану Морейрой, – как трудовой лагерь Шан Бом для повстанцев, боровшихся за независимость колоний. Концентрационные лагеря для антиколониалистов были также созданы в Миссомбо и Сан-Николау в Анголе, в Машаве и Мадалане в Мозамбике, а также на острове Галиньяш в Гвинее. Трудовой лагерь Шан Бом считался адом даже по сравнению с предыдущим периодом – из-за огромного числа заключенных, находившихся в крайне суровых условиях содержания и недоедающих: строго говоря, всем на них было наплевать. Вместо смертоносной «Сковородки» появилась
Революция гвоздик 25 апреля 1974 года привела к закрытию лагеря в Таррафале, который на тот момент существовал уже 13 лет. Официальной датой закрытия считается 1 мая, когда были освобождены все африканские заключенные. За эти 13 лет в лагере побывали 238 борцов за независимость португальских колоний: 108 ангольцев, 20 кабовердианцев, 100 гвинейцев и 10 человек из других португальских владений. Среди них были Амилкар Кабрал, герой борьбы за независимость Кабо-Верде и Гвинеи-Бисау, Жозе Луандину Виейра и Антониу Жасинту, ангольские поэты, члены Народного движения за освобождение Анголы. Жасинту написал свидетельство о своем суровом заключении в лагере – сборник стихов под названием «Выжить в Таррафале-де-Сантьяго» (Sobreviver em Tarrafal de Santiago). Лагерь Таррафал использовался до 1975 года независимыми властями Кабо-Верде: туда отправляли тех, кто считался пособником колониального репрессивного аппарата.
В недрах тюрьмы Кашиаша
Я вернулся в Кашиаш впервые после ужасного открытия, сделанного в 1974 году: тогда я стал одним из первых иностранцев, попавших в подземелье этой печально известной тюрьмы португальского режима. Сегодня в саду перед зданием тюрьмы установлена мемориальная доска с надписью: «Я должен пройти через города, как ветер в песках, и открыть все окна, и разорвать все цепи». Это слова, написанные поэтом Мануэлом Алегре для португальской исполнительницы фаду Амалии Родригеш и бразильянки Марии Бетании.
Прошло 45 лет с тех пор, как ветер свободы всколыхнул Европу, а я все еще помню тот день, когда я посетил тюрьму ПИДЕ в сопровождении Виктора Нету и Мануэла Карвалейру, тогдашних лидеров ПКП. Был драматический контраст между бесконечным простором неба Кашиаша, сливавшегося с безбрежным океаном, и могучим обликом форта.
Молодой солдат с длинными волосами, убранными под берет, провел нас по длинным коридорам с карцерами и комнатой свиданий, показал камеры пыток. Затем он наконец позволил нам спуститься по длинной, узкой лестнице, которая вела в подземелья тюрьмы. Перед нашими глазами открылось нечто вроде подземного озера – огромный бассейн с водой, из которого буквально прорастали столбы, поддерживавшие сводчатый кирпичный потолок. В каждый бетонный столб были вделаны металлические кольца. Была даже надувная лодка, которая, очевидно, служила для того, чтобы следить за людьми, прикованными к столбам: их погружали в воду по горло, и они были вынуждены бодрствовать, чтобы не утонуть. Арманду Батишта-Баштуш рассказывал через несколько дней после Революции гвоздик: «Я побывал в бесчеловечной машине, использующей в качестве подходящего предлога идеологию. Здесь принцип взаимного уважения между людьми был самым жестоким образом уничтожен. Того, кто попадал сюда, подвергали допросам и унижениям, и он видел, как рушилась вся его жизнь».
Затем мы посетили комнаты для допросов, расположенные на верхних этажах. Сотрудники ПИДЕ называли их «номерами люкс»: там имелись стол, стул и скамейка, кровать для сна и даже туалет. Пытки почти всегда начинались утром. Схваченный человек даже не знал, почему его арестовали: по словам врачей, это был психологический шок. Об аресте не сообщалось и родственникам, которые могли только догадываться о случившемся. Было запрещено читать книги и газеты, по крайней мере в первые дни. Единственный контакт предполагался с тюремщиками, которым не разрешалось разговаривать с заключенными. Допросы проводили четыре человека: инспектор, командир бригады и два офицера, которые иногда сменяли друг друга. Каждый играл для заключенного свою роль: один – «хорошего» парня, другой – «плохого», третий – просто равнодушного надсмотрщика, а последний был главным, который наблюдал за изменениями в поведении «подопытного», пытаясь их интерпретировать. Цель была всегда одна и та же – заставить подписать заранее подготовленное заявление, в котором допрашиваемый признавался в различных преступлениях или доносил на других людей, обвиняемых в подрывной деятельности. Заключенного вынуждали бодрствовать, заставляя постоянно вставать и ходить по комнате. Рывком открывали дверь в камеру, бросали на стол монеты; заключенного избивали, пичкали наркотиками, заставляли его принимать позу статуи или держать руки разведенными в стороны, как при распятии. Присутствие врача обеспечивалось лишь в случаях более жестоких пыток, когда несчастных доводили до амнезии или бреда, галлюцинаций, проблем с мочеиспусканием или сердечно-сосудистой системой. В некоторых случаях физические пытки приводили к переломам или ушибам, которые лечились там же, на месте. Задержанные получали шесть месяцев предварительного заключения, которое сопровождалось постоянными пытками. Первый допрос длился в среднем шесть часов днем и шесть часов ночью. В промежутках следили за тем, чтобы заключенный не заснул. Если допрашиваемый заявлял, что не считает ПИДЕ законным институтом, агенты зверели. Пытка лишением сна продолжалась три дня и три ночи.
Свидетельства о пытках
Только с падением режима Салазара и началом работы Национальной комиссии по поддержке политических заключенных стал возможным сбор свидетельств. Некоторые свидетельства появились после 25 апреля 1974 года. Кое-что я слышал сам в тот год перемен, а что-то взято из книги «ПИДЕ: История репрессий» (PIDE: А História da Repressão) под редакцией Александре Мануэла, Рожериу Карапиньи и Диаша Невеша. Эта книга, написанная самими выжившими и опубликованная в июне 1974 года, стала одним из первых неподцензурных изданий.
Антониу Жоаким Жервазиу, член Центрального комитета ПКП, сельскохозяйственный рабочий, был приговорен 22 февраля 1972 года к 11 годам и 8 месяцам тюремного заключения. «В третьей тюрьме, куда меня перевели, – вспоминал он, – со мной обращались как с господином, если сравнивать с предыдущей. Но это было обманчивое впечатление. На самом деле меня подвергали пытке лишением сна с вечера 31 июля по 17 августа. Я сумел поспать 7 или 8 часов в ночь с 16 на 17 августа. За 18 дней пыток меня заставляли бодрствовать более 400 часов! Пытки превратили меня в жалкое подобие человека, почти в полутруп, и мое состояние ухудшалось день за днем. Мне казалось, что моя голова огромная, пустая, холодная. Затем меня охватило общее недомогание, перешедшее в состояние мучительной агонии. Силы постепенно таяли, усиливалась боль, возникали зрительные и слуховые галлюцинации. Мне казалось, что я повсюду вижу крыс, пауков, кобр, змей, сороконожек – на моем теле, в комнате. Вроде бы такая привычная вещь – зрение, но для меня предметы меняли цвет и увеличивались в объеме, а стены, казалось, двигались. Возникало ощущение, что я слышу крики откуда-то издалека, я почти узнавал голоса друзей, стоны членов семьи… Состояние полубреда и галлюцинаций приводит к тому, что заключенный не понимает, где он находится. Он в каком-то непонятном месте, в загоне, из которого не может выбраться. Когда сил уже не остается, мучители бьют тебя головой о стену, ты оказываешься на полу, а тебя поднимают снова и снова. Чтобы не дать тебе уснуть, они издают различные звуки, бьют стульями о стены или двери, стучат разными предметами по столу, кричат все одновременно. В голове такой грохот, как будто тебя бьют по ней молотком. Когда ты доходишь до состояния полного изнеможения, они обливают тебя с ног до головы холодной водой с характерным гиканьем, а затем колют в самые чувствительные части тела. Одним словом, это жестокая и изощренная пытка, которая подрывает твое физическое и психическое здоровье на всю жизнь – из-за бессонницы и страданий, ухудшения интеллектуальных способностей, неврозов или других психических проблем».
Мария да Консейсан Матуш Абрантиш, служащая, впервые была арестована 21 апреля 1965 года. Ее тут же приговорили к полутора годам тюрьмы, причем первые два месяца она провела в одиночной камере. Затем, в 1968 году, ее снова арестовали и освободили после двух месяцев одиночного заключения. «Они ворвались в мой дом в 4:30, пока я спала, – вспоминает она, чуть не плача. – Они выломали дверь и пришли вооруженные до зубов, чтобы арестовать беззащитную женщину. Затем они разгромили все и унесли даже мои личные фотографии. Меня арестовали и увезли без объяснений, оставили в камере одну на много часов. В тот вечер, в 21:45, меня допрашивали в штаб-квартире ПИДЕ в Лиссабоне, но я ничего не ответила, даже заместителю инспектора Антониу Капеле, одному из самых матерых следователей, который начал работать в ПИДЕ в 1951 году. На следующее утро меня отвезли в Кашиаш, в камеру с восемью койками, где я все время была одна. Обратно на Руа Антониу Мария Кардозу я попала на следующий день в шесть часов утра, и мне сразу же пригрозили, что запрут меня в психбольнице, если я не расскажу о своей антифашистской деятельности. Затем они сказали, что арестовали моего мужа и что он во всем признался. Только на следующий день мне дали поесть. Меня привезли обратно в Кашиаш, допросили, раздели догола, оскорбляли, а надзирательница по имени Мадалена пинала меня ногами. Остальные громко смеялись. Допросы продолжались много дней – то в тюрьме, то в штаб-квартире ПИДЕ. С близкими я встретилась только через полтора месяца в тюремной комнате свиданий. Когда я вошла в комнату, они сначала ахнули, а потом разрыдались, увидев, в каком я состоянии. Затем меня поместили в одиночку, не позволили поговорить с адвокатом, не дали ни бумаги с ручкой, ни книги, ничего, что помогло бы мне скоротать время. И я осталась наедине со своими мыслями».