Маркиз Сад – Тайная история Изабеллы Баварской (страница 38)
Не менее жестоко расправились с коннетаблем и его сторонниками; чернь подожгла тюрьму, и арманьяки, пытаясь избежать гибели, выскочили в окно в надежде убежать и скрыться от разъяренной толпы; увы, смерть поджидала их внизу: они упали прямо на копья поджидавших их внизу мятежников.
По улицам Парижа заструились дымящиеся потоки крови; каждый, кто пытался пройти, тонул в крови по самые щиколотк. [21]. Избежать зрелища смерти мог только тот, кто сам стал жертвой безжалостного палача.
Возбужденный Леклерк раздает направо и налево смертоносные удары; похоже, руку его направляет злой гений Изабеллы: он до крайности возбудил молодого человека. Ничто не останавливает кровожадных чудовищ; звезды не в состоянии освещать сцены бесчинств, при взгляде на которые в ужас пришли бы даже демоны.
Резня идет во всех кварталах города; каждому, кто хочет отомстить, достаточно назвать недруга своего арманьяком, и кинжал немедленно прерывает дни его. Тела коннетабля и канцлера связывают веревками и таскают по грязи, потом их разрезают на части, и каннибалы, обернув, подобно шарфу, вокруг шеи полоски кровоточащей плоти, побежали по улицам, размахивая ножами, коими они вскрывали чрева беременных женщин; вытаскивая из них еще не рожденных младенцев, они говорили друг другу: «Удивительно, эти щенки все еще живы».
Главари бургиньонов поощряли убийц и словами, и жестами.
— Смелей, друзья мои, — кричали они этим тиграм, — не щадите арманьяков; если бы они были на вашем месте, они бы вас не пощадили; убивайте их, иначе они убьют вас.
Грабежи и убийства продолжались три дня. Расправившись со своими врагами, убийцы бросали на их трупы тела их жен и дочерей, а потом забирали их добро и одежду.
Преступления, совершенные в те дни, поистине ужасающие. Напрасно было бы искать на уродливых, запятнанных кровью лицах что-то человеческое — это были гримасы фурий ада, раздиравших свою добычу.
Говорили, что несчастье было послано Господом. Но тогда почему Господь пощадил двух главных виновников кровопролития, почему на следующий день они в богато изукрашенной повозке свободно ездили по городским улицам, залитым кровью по их приказу?
Виновников резни сопровождали двенадцать сотен воинов и самые красивые девушки столицы; несчастным, которым, быть может, хотелось оплакать своих родных или возлюбленных, приходилось разбрасывать увлажненные слезами цветы по пути следования Изабеллы и герцога Бургундского.
В то время как королева с усмешкой глядела на свой кортеж, несчастные возмущались ее ненасытным стремлением к роскоши и дерзостью, с которой эта фурия рассматривала павших под ударами кинжалов, направленных в их грудь ее рукой.
Рассказывают, во время этой поездки кони, влачившие повозку, остановились на углу улицы, где некогда герцог Бургундский собственноручно убил герцога Орлеанского. Герцог сжал руку Изабеллы, и та произнесла:
Поправ приставшую ей сдержанность, она дерзнула предстать перед супругом; Карл встретил ее с великой радостью и даже назвал ее и ужасного ее сообщника своими освободителями.
Ей следовало бы броситься в ноги тяжко оскорбленному ею супругу… супругу, коему после всего, что увидели его глаза и открыли показания Буа-Бурдона, до́лжно было смотреть на нее с ужасом, но вместо того, чтобы с трепетом приблизиться к несчастному государю и умолять его о прощении, она имела дерзость упрекать его и требовать реабилитации Буа-Бурдона, приговоренного к смерти только потому, что король легкомысленно поверил его показаниям.
Какая наглость! Но Изабелла не краснела: привычка к злу приглушает стыд; стойкая привычка к злодеяниям — это
О нет, Изабелла не краснела, преступление давно заглушило в ней нежное волнение, рожденное природой из угрызений и стыда, волнение, подтверждающее, что человек всегда остается подданным нерушимой империи добродетели.
В правящем Совете произошли перемены: Изабелла и герцог решили, что ни одного из тех, кто в прошлом поддерживал арманьяков, они к управлению не допустят. Морвилье, поставленный Изабеллой во главе парламента в Труа, стал главой парижского парламента; Астр занял место канцлера; Л’Иль-Адана и Шатлюкса сделали маршалами Франции, Деан получил чин адмирала, а для себя герцог Иоанн оставил пост главного управляющего Парижем. Всех служителей королевского дома и всех слуг сменили; к прислуживавшим во дворце лакеям бесстыдная Изабелла поместила Леклерка, всегда исполнявшего любые ее приказания и впустившего в столицу бургиньонов.
Королева пожелала посадить в тюрьму сторонников коннетабля, поэтому аресты продолжились; скоро в камерах парижских тюрем, где стены еще не высохли от крови сторонников герцога Иоанна, арманьяки окончательно заменили бургиньонов.
Подобные перевертыши свойственны всем переворотам: жертвы меняются, палачи остаются, ибо на нашей жалкой планете сумма зла не должна превышать сумму добра — для сохранения Вселенной необходимо равновесие.
Мало кто на месте королевы решился бы продолжить репрессии и удвоить строгости. Но Изабелла решилась, убедив герцога Бургундского, что иначе войска, расположившиеся в окрестностях Парижа, станут задерживать поступавшее в Париж продовольствие. К этому времени в городе начался голод, и сторонники королевы немедленно довели до всеобщего сведения, что новые притеснения являются делом рук недобитых арманьяков, рыскающих по окрестностям и грабящих деревни.
Чтобы пробудить еще не улегшийся народный гнев, сообщения этого хватило с лихвой: парижане бросились в тюрьмы и начали истреблять узников.
Главарь озверелой толпы, парижский палач Капелюш вызвался исполнить все приказания королевы и герцога Бургундского; оба благосклонно приняли его услуги.
— Друг мой, — сказала ему королева, — вы вершите правосудие, а потому вам принадлежит честь избавить нас от грозных врагов, ибо кто, как не они, оскорбил отправляемое вами священное правосудие? Жизнь этих предателей принадлежит вам, значит, вам и надлежит пресечь их дни, обрушив на них удары, под которыми они падут; будьте безжалостны, и ваш повелитель отблагодарит вас; знайте: наши интересы едины и, служа делу Карла Шестого, вы служите нам.
— Да, Капелюш, — сказал герцог Бургундский, пожимая руку палача, — да, друг мой, вы обязаны подчиняться нам; самые мудрые законы предписывают вам сделать то же самое; так исполните закон, защитите его и пролейте нечистую кровь преступников; как уже сказала королева, только вам принадлежит честь уничтожить врагов.
Опустошив тюрьмы самым зверским образом, негодяй и его отвратительные сообщники стали требовать выдачи узников Венсенна. Их выдали, однако с условием доставить их в Шатле, дабы не запятнать стены донжона, с некоторых пор служившего королю дворцом. Однако нетерпеливая толпа так жаждала крови этих несчастных, что зарезала их еще по дороге в Пари. [23].
Горожане больше всего боялись пожара: любому из погромщиков могла прийти в голову мысль поджечь чей-нибудь дом!
Смертоносное рвение парижан напугало герцога Бургундского, и он решил утихомирить их ярость. Отдали приказ схватить всех, кто принимал участие в расправах, и, в свою очередь, воздать им по заслугам.
Первым казнили Капелюша; исполнить приговор поручили его подручному; на эшафоте палач дал своему ученику последний урок. «Острие должно падать точно вот сюда», — произнес он, проводя пальцем по шее, куда следовало нанести удар; затем палач преклонил колени, меч отсек ему голову, и он умер, не испытав ни страха, ни угрызений совести. Дабы воспитать в человеке такое безразличие к убийству и смерти, требуется не один жестокий век, но, к счастью, века эти неумолимо уходят в прошлое.
Продолжая усмирять страсти, герцог выслал из столицы всех, кто с особенной яростью истреблял его противников, совершая отвратительнейшие преступления, картину коих мы нарисовали. Несчастных отправили воевать с разрозненными отрядами сторонников дофина и коннетабля, еще сохранявшими за собой несколько небольших крепостей. Поняв, что их обманули и послали на верную гибель, они попытались вернуться в Париж, но нашли городские ворота закрытыми.
Ко всем бедам, постигшим несчастную столицу, прибавилась жара, и останки, которые не успели убрать с улиц, стали быстро разлагаться, источая ядовитые миазмы.
Зараза распространялась стремительно и менее чем за три месяца унесла более ста тысяч жизней, — наверное, само Провидение решило покарать виновников резни.
Герцог Бургундский решил не следовать примеру коннетабля и использовать иные методы.
Желая вернуть народу мир и успокоение, он приказал открыть городские ворота, до сей поры пребывавшие на запоре; приказ исполнили. Он также отменил приговор, осуждавший доктрину Жана Пти: слишком много людей поддерживали этого апостола цареубийства и душегубства, и герцог, несмотря на меры, принятые им для воцарения мира, не решился осудить кровожадного монаха — как оказалось, на собственное несчастье.