Маркиз Сад – Тайная история Изабеллы Баварской (страница 19)
Неудивительно, что речь Иоанна произвела впечатление на искренних друзей государя и государства.
Молодой герцог Бретонский поддержал герцога Бургундского и проявил готовность выступить на стороне Франции, ежели ему вернут долг.
Тем не менее налог приняли: герцог Орлеанский занимал должность генерального наместника королевства, а потому никто не осмелился возразить ему. Герцог Бургундский прибег к последнему средству: велев переписать и распространить свою речь в Париже, он призвал людей оказать сопротивление притеснителям. С этого дня он стал кумиром толпы, тем более что вместе с текстом речи он раздал еще немало денег. Орлеан же предпочитал собирать налоги, нежели вдыхать льстивший тщеславию фимиам, который честные люди воскуряли у ног его соперника.
Герцога Бургундского со всех сторон осыпали похвалами, в то время как сам герцог, хотя и довольный этим успехом гораздо более, чем другими своими удачами, полагал, что теперь его удалят от двора.
Одержав победу, Изабелла и Людовик решили, что им более нечего бояться соперника, оказавшегося не слишком грозным, и без всяких стеснений предались постыдным оргиям и преступной расточительности.
Орлеан устраивал торжества в честь королевы, а королева — в честь Орлеана, и ничто не могло сравниться с роскошью этих празднеств. Каждый день при дворе изобретали новую моду, безжалостно отвергая старую, и презренные льстецы, тщившиеся подражать этой наглой роскоши, не могли даже два дня подряд появляться в одном и том же наряде. Сверкающие одежды мужчин и женщин затмевали свет факелов, освещавших придворные торжества; никто ни за что не платил. Торговцу, доставлявшему товар, вместо денег давали понять, что ему пристало радоваться, что предпочли его, а не его конкурента, ибо вельможи не только удостоили его чести лицезреть их, но и оказали ему великую милость, разорив его.
Слуги короля не получали жалованья, дети его нуждались во всем; великая нужда, влачившаяся по следам роскоши, не смела жалобами своими омрачать слух вельмож. Суеверие заключило союз с распутством. Щедро одаривая своих прислужников, Орлеан и королева жестоко отталкивали несчастных, моливших поддержать их жалкое существование; они оскорбляли предписания самой святой и почитаемой религии, ибо полагали, что, делая богатые дары Церкви, они искупят поведение свое… В преступном ослеплении, они на место истинной добродетели ставили лицемерие и бесчеловечность.
Однако нашелся отважный апостол, рискнувший донести до ступеней трона слово истины.
Выступая с проповедью перед придворными, монах по имени Жак Легран с резкими словами обрушился на чудовищные злоупотребления развращенного века; он начал с описания народных бедствий.
— О беспечные нечестивцы, нечувствительные к страданиям несчастных, — вскричал он, — покиньте ваши пристанища порока и идите за мной в печальную обитель, где жалкий бедняк льет слезы, не в силах превозмочь нищету свою. Раздавленный нуждой, в тоске почивает он на груди спутницы горестей своих, позабыв о супружеской нежности… Желая вознести молитву Всевышнему, он шевелит иссохшими губами, но лишь стон срывается с уст его! Он ближний ваш, но вы не считаете его человеком! <…> Ограничивая желания свои самым необходимым, он благодарит Небо за каждую посланную ему кроху, в то время как вы, купаясь в роскоши, презираете само существование его! Он взывает, но вы отталкиваете его; он умоляет вас, но вы не внемлете его мольбам и, боясь явить чувствительность свою, не желаете разделить его печали. Все мы рождены в лоне одной природы, всех нас похоронят в одной земле, но, когда он станет покидать земную юдоль, его совесть не будет омрачена ужасным сознанием того, что кто-то по вине его приблизил свой последний час.
После этих слов из очей праведного монаха полились слезы.
— Увы, — продолжал он, утирая сбегавшую по щекам влагу, — дни, кои вы в заблуждении своем считаете благословенными, пролетают, словно молнии, стремительно увлекая вас за собой в пропасть. Так неужели вы позволите, чтобы последующие дни ваши омрачили сожаления, чтобы ослабевшие души ваши пребывали в безысходном отчаянии? Неужели сиюминутные удовольствия, доставляемые вам богатствами, накопленными греховным путем, неужели, спрашиваю я вас, сии пустые наслаждения могут сравниться с блаженной радостью, полученной от горячей благодарности несчастного, коему вы облегчили страдания его?
Напомнив о Господе, осыпавшем милостями свой народ, заблудившийся в пустыне, добродетельный монах призвал заблудших вернуться на путь истины и благочестия.
— Помните: всем нам предстоит держать ответ в храме Господнем. Так почему, вместо того чтобы внимать словам моим, вы со сладострастием впериваете взор свой в роскошные наряды, недостойные праведников, готовых предстать перед ликом Всевышнего? Зачем в нечестии своем наполняете храм богатствами, пробуждая ненависть и злобу немощных и неимущих? Вспомните: Иисус изгнал торговцев из храма! А вы постыдным поведением своим бездумно навлекаете на себя гнев Господень, вместо того чтобы, подавая пример добрых нравов и благочестия, заслужить милость войти в святилище, где Господь в милости своей возвысит вас над остальными!
И сей праведный апостол истины в нескольких словах нарисовал точные портреты тех, в ком он страстно желал пробудить добродетель.
Уязвленная и смущенная, королева покинула храм. Орлеан досаду скрыл, однако предупредил оратора, что, ежели тот не перестанет нагло оскорблять высокопоставленных особ, он его утопит.
Проповедника захотел послушать сам король. Явившись к королю, брат Жак прочел ему такую проникновенную проповедь, что Карл прослезился.
Некоторые придворные дамы спросили брата Жака, как он осмелился говорить с такой заслуживающей порицания дерзостью. «Вы сами поведением своим вынудили меня на такие речи», — ответил он.
По наущению королевы, чьи тайные замыслы теперь нам известны, герцог Орлеанский постепенно захватил управление в Нормандии, однако провинция отказалась признать его. Разгневанный, он помчался в Руан, но там ему пришлось отступить перед благородными и честными нормандцами; вернулся он ни с чем. Народ в этой провинции признавал своим господином только короля. Поэтому, как только здоровье Карла улучшилось, герцог Орлеанский потребовал короля подтвердить его назначение правителем Нормандии. Члены Совета воспротивились этому решению; королю живописали порочную систему управления, ожидавшую провинцию в случае, если ее доверят принцу, слухи о бесчинствах которого распространились по всей стране; нетрудно представить, что более всего сопротивлялись этому назначению сторонники герцога Бургундского.
Тем временем король почувствовал необходимость провести ряд государственных реформ, но, прежде чем приступить к действиям, он решил посоветоваться с герцогом Бургундским; однако из-за случившегося припадка, более сильного, чем предыдущий, с мудрыми решениями Карла приходилось повременить, а следовательно, его супруга и брат вновь могли делать что угодно.
Призвали герцога Иоанна; герцог согласился, но прибыл в сопровождении столь многочисленной свиты, что те, кто добивался его приезда, не на шутку испугались. Объясняя, отчего с ним такое многочисленное войско, он рассказал о высадке английского десанта в порту Эклюз; желая ввести в заблуждение Изабеллу и Орлеана, он попросил у них помощи, дабы разбить англичан. Обманутые речами герцога, все, кто мог, двинули свои отряды к Эклюзу; и, только когда герцогу Иоанну до Парижа осталось два дня пути, все наконец догадались о его истинных намерениях. Людовик понял, что он пропал: вынужденный уступить сопернику, он одновременно навлекал на себя гнев угнетенного им народа и месть вельмож, ревниво относившихся к его непомерному возвышению. Герцог удалился в Мелен. Считая, что для герцога еще не все потеряно, Изабелла надеялась уладить его дела, приведя под его знамена дофина. Поэтому вместе с принцем она помчалась к Орлеану. Узнав о бегстве трех главных лиц французского двора, герцог Бургундский, уже успевший разместиться в Лувре, перебрался во дворец Сен-Поль, откуда, как ему доложили, несмотря на сопротивление слуг и лакеев, похитили дофина; герцог решил задержать беглецов.
В сопровождении нескольких преданных людей герцог бросился по следам похитителей и в Жювизи настиг носилки дофина; принца сопровождал Людвиг Баварский, брат королевы; приветствуя юного принца, герцог спросил его, не угодно ли ему вернуться назад в Париж, на что юноша ответил, что вернуться ему хочется более всего на свете. Людвиг Баварский пытался помешать ему, однако Иоанн, не обратив на него внимания, велел поворачивать носилки, где сидел дофин, и двигаться обратно, в Париж. В столице его встретили король Наварры, герцоги Беррийский и Бурбонский, граф де Ла Марш и многие другие вельможи. Началось всеобщее ликование, стены домов завесили коврами, а герцога Бургундского провозгласили спасителем Франции.
Когда соперничают два могущественных вельможи, то, что несет удачу одному, сулит несчастье другому. Изабелла сочувствовала герцогу Орлеанскому, по крайней мере делала вид, что сочувствует, но женщины, подобные Изабелле, не имеют обыкновения ни облегчать страдания, ни разделять их. Пожар честолюбия быстро поглотил факел любви. Не имея более возможности утолять ее страсти, несчастный принц мгновенно утратил свое очарование в глазах королевы. Историки умалчивают о том, что творилось в то время в душе Изабеллы; нам же кажется, в развращенном сердце ее полыхало то опасное пламя раздора, кое вскоре распространит пожар на всю Францию. Однако непостоянство Изабеллы облекалось в одежды сочувствия, и, дабы читатель не оказался бы в заблуждении, мы обратимся к показаниям Буа-Бурдона. И прежде всего опровергнем ни на чем не основанные слухи о том, что Изабелла, отправив в Германию огромную сумму, якобы отбыла следом. Зачем королеве ехать в Германию? И зачем отсылать туда деньги, если они нужны ей сегодня и здесь, во Франции? В те времена, точно так же, как и в XVIII столетии, люди неумные, недалекие и чуждые возвышенным чувствам, имели привычку болтать о том, что пониманию их недоступно.