Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 73)
“Смею надеяться, сударь, мы не причинили вам особого вреда”.
Девушка говорила вполне серьезно. По-видимому, она не разделяла шумного веселья своей компаньонки, которая, перестав смеяться, резко бросила:
“Пошли назад, вас ничем не рассмешить; пока с вами едешь, умрешь со скуки”.
Тяжело вздохнув, девушка поднялась в экипаж.
Молодая путешественница судя по описаниям моего товарища мало чем отличалась от Софи. Я задавал приятелю новые и новые вопросы, одни ответы подтверждали мое предположение, другие уверяли меня в обратном. Если бы мне предложили пари, то я бы не стал настаивать на том, что друг мой повстречался с Софи; и правда, как бы она попала на лотарингскую дорогу? Разве что по воздуху. Будь я убежден в том, что Софи выехала из замка по лотарингской дороге, то я, не мешкая ни секунды, оседлал бы лошадь и помчался вдогонку за подозрительным экипажем. Но тогда у меня не возникло даже мысли о погоне, настолько я был убежден в точности моих наблюдений. Вот как, сударыня, я исполнял Ваши приказы; ожидаю от Вас новых распоряжений».
Ну что ж, Валькур, решайте теперь сами. Если сможете, разгадайте мне эту тайну. Софи, ранее находившаяся в замке Бламон, никуда оттуда не выезжала, и, тем не менее, в замке ее нет. Где она? Что с ней сделали? И жива ли она вообще?.. Я замолкаю, ибо в моем безрадостном положении мне трудно строить какие-либо догадки! Менее всего хотелось бы, конечно, думать о плохом, но тысячи ужасных картин не дают покоя моему воображению: едва мне удается избавиться от очередных подозрений, как мой разум подсказывает мне худшие варианты. Надо было догнать повозку, узнать, что за девушка в ней сидела... О, почему в столь щекотливых обстоятельствах я не взяла расследование на себя!
Когда президент возвратился домой, я заговорила с ним о Вас. Сдержанные ответы, случайно вырвавшиеся слова убедили меня в том, что он был явно замешан в этом деле. Затем я осторожно переменила тему разговора. Поездка в Бламон, которую от меня не скрывали, давала мне повод задать несколько наводящих вопросов... Президент утверждал, что Софи уехала в монастырь, расположенный в Эльзасе. Девушке там якобы будет хорошо, так как настоятельница этого монастыря приходится Дольбуру родственницей. Он снабдил Софи хорошими рекомендациями. Сомнения мои усилились; девушка, проезжавшая по лотарингской дороге, вполне могла оказаться Софи, направлявшейся в Эльзас, однако мой агент клятвенно уверял меня в обратном; сомневаться в истинности его донесений у меня не было ни малейших оснований. Ах! Но Софи наверняка послала бы мне весточку о себе... Встревоженная этими невеселыми мыслями, я осмелилась задать президенту еще парочку вопросов.
«Но кому вы доверили сопровождать Софи?» — обратилась я к нему.
«Надежный человек, — отвечал мне он. — Лучше бы, конечно, отправить вместе с Софи какую-нибудь достойную женщину; но нам не удалось подыскать подходящей кандидатуры, а в преданности нашего провожатого мы не сомневаемся».
«О сударь, простите мою настойчивость... пустое ребячество... но вчера мне приснился страшный сон; Софи в нем выглядела ужасно, так что ваш ответ, вероятно, рассеет мои мрачные иллюзии. В какой карете Софи выехала из замка?»
«В легком фаэтоне, а лошадей мы взяли напрокат».
«Как она была одета?»
«В белый левит... Но, по правде говоря, эти вопросы...»
«Простите, я замолкаю; в моем сне несчастная девушка также была одета в белое платье, но ее сопровождала какая-то женщина».
О мой друг, решайте сами, я же не осмеливаюсь высказать мои мысли... И лошади и экипаж — те же самые, но как быть с одеждой и сопровождающим? Мои вопросы, нисколько не рассеяв прежних сомнений, только их усилили. Когда будете писать Алине, ничего не рассказывайте ей о Софи: мы скрываем от нее эту историю. Алина, тяжело за Вас переживающая, не перенесет второго удара; впрочем, ей и не следует знать слишком много, ведь она и так с полным на то основанием боится своего отца; узнав же историю Софи, она будет его ненавидеть. Я рассказала ей лишь в общих чертах об аресте Софи и о переезде девушки в отдаленный эльзасский монастырь, остальное — лишнее.
Президент внешне обеспокоен болезнью дочери, хотя и делает вид, что ничего не подозревает о причинах ее недомогания. На этой неделе Дольбур дома у нас не появлялся. Прощайте; в душевном смятении ожидаю Вашего ответа.[76]
Письмо пятьдесят восьмое
ГОСПОЖА ДЕ БЛАМОН — ВАЛЬКУРУ
В Бретани дела обстоят превосходно. Через неполные три месяца мадемуазель де Керней вступит во владение наследством своей мнимой матушки, а король Испании, к радости наших супругов, пообещал послу, что они могут рассчитывать на два миллиона. Инквизитор, не побоявшийся заявить протест самому королю, уверял, будто в сундуках Сенвиля находилась именно эта сумма. Бог ему судья, мы же довольны и двумя миллионами. Сенвиль, кстати говоря, написал мне два или три
Мерзкий поступок, достойный наследницы президента де Бламона, но не моей дочери. Такая жестокость после стольких перенесенных несчастий! Я полагала, что бедствия смягчают человеческое сердце, думала, что воспоминания о былых страданиях делают нас более чувствительными к мучениям ближних. Глубокое заблуждение: от злоключений люди черствеют сердцем. Привыкнув переносить несчастья, они перестают испытывать сострадание к окружающим; научившись отражать удары судьбы, они спокойно наблюдают за тем, как неумолимый рок косит их менее расторопных товарищей. И зачем только я согласилась с графом, советовавшим начать процесс о наследстве? Вы не представляете себе, какими я теперь терзаюсь угрызениями совести... Но что бы делала Леонора, если бы я отказалась поддерживать ее в этой тяжбе? Поскольку я имела веские основания не признавать ее моей дочерью, кем бы она называлась, как не графиней де Керней? Но как таковая она была вправе и без моей помощи претендовать на наследство рода де Керней. Я рассказала президенту о недостойном поступке Леоноры. Он задрожал от восторга и целый час расхваливал мне нашу героиню.
«Ни в коем случае, — поучал он меня, — не следует отказываться ради других от своей собственности. Какое нам дело до того, что кто-то испытывает нужду в нашем добре? Оно принадлежит нам — и все. Кто думает иначе, жестоко ошибается. Полгода тому назад, находясь в замке Бламон, я поступил еще ловче. Мне очень хотелось увеличить нижнюю галерею замка, и в связи с этим я присмотрел себе подходящий земельный участок. Как вы видите, речь шла о роскоши, а не о чем-то необходимом, ведь от галереи в хозяйстве нет никакого толку. Участок этот в течение шестидесяти лет принадлежал одной бедной семье, обитавшей поблизости от замка. Порывшись у себя в бумагах, я заподозрил, что крестьяне обрабатывают участок без достаточных на то прав: явно незаконный захват... Без промедления я выгнал незадачливого крестьянина вон из моих владений, невзирая на вопли женщин и стоны целого выводка детей. Короче говоря, поселяне скрылись с моих глаз, и я расширил галерею».
«Вашим поступком вы ввергли бедных крестьян в отчаяние».
«Пусть так, но теперь у меня приличная галерея... Такие вещи надо просчитывать заранее. Моя беда в том, что я постоянно раздумываю над моими поступками, анализирую собственные ощущения; но, по-моему, только так можно принять наилучшее решение. С одной стороны, недостроенная галерея постоянно бы меня раздражала; с другой стороны, крестьянин, лишившись земли, необходимой для моей пристройки, попал в затруднительное положение. Умоляю вас, прислушайтесь к моим доводам. Допустим, мне бы предложили сделать такой вот выбор: либо страдай сам, либо сделай так, чтобы пострадал какой-нибудь Пьер. Но почему я должен рисковать собой ради совершенно неизвестного мне человека? Любой здравомыслящий наблюдатель принял бы меня за сумасшедшего, согласись я заняться подобной неуместной благотворительностью».