Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 74)
«Но ваши выводы неточные; сравнивая ощущения, мы обязаны принимать во внимание потребности: Пьер живет за счет земельного участка, он не может без него обойтись; для вас же это была только причуда, вы прекрасно жили бы и с недостроенной галереей».
«Ошибаетесь, сударыня, мы, богатые люди, привыкли, чтобы все наши причуды удовлетворялись, и это стало для нас потребностью. Без наших причуд мы не можем существовать, точно так же как ваш любезный крестьянин не проживет без своего клочка земли. В свое оправдание сошлюсь на то, что от природы люди наделены различными потребностями; страдания Пьера, например, нисколько не волнуют мое сердце: Пьер остался без обеда — и замечательно, ибо мне нет дела до его пустого желудка; зато вид недостроенной галереи переполняет мою душу досадой — вот вам и реальное неприятное ощущение. И почему вы считаете, что ради избавления ближнего от страданий, которым я, кстати говоря, не сочувствую совершенно, мне следует жертвовать собственными интересами, причиняя тем самым себе очевидный вред? Пока я еще не скатился до такого непростительного решения... Отдаваясь состраданию и презирая здравый рассудок, прислушиваясь к голосу сердца и пренебрегая советами разума, вы себя губите. По собственной воле вы бросаетесь в пучину заблуждений, ибо сострадание — вероломный поводырь, ведь из-за него мы столь часто ошибаемся в наших расчетах и выставляем себя на смех».
«О сударь, лучше уж мне всю жизнь оставаться дурочкой, нежели изменить моему сострадательному сердцу; никогда ваши жестокие софизмы не позволят испытать мне и четверти удовлетворения, которое я получаю от одного доброго дела; я предпочитаю быть недалекой и чувствительной и не променяю свои душевные качества даже на гений Декарта».
«Мы с вами по-разному устроены, — пробормотал мне в ответ президент, — как известно, нравственность определяется физиологией... Сделайте одолжение, умоляю вас, перестаньте, по вашему обыкновению, считать кого-то злодеем, если он не проливает слез на трагическом спектакле или отказывается делиться последним куском хлеба с нерадивыми болванами. Поверьте мне на слово, на свете существуют люди совершенно на вас непохожие. Впрочем, как галантный кавалер, признаюсь в том, что лишь такая женщина, как вы, способна пробудить любовь в сердце мужчины».
Затем последовали лицемерные ласки; де Бламон между тем все время смотрел на часы. Они, наконец, прозвенели. Он приказал запрягать лошадей, я услышала слово «Опера». Друг мой, Вы сами видите, с каким опасным человеком мне приходится жить под одним кровом... Повторяю Вам еще раз, до тех пор пока я не получу надлежащих разъяснений, можете не беспокоиться; президент, определенно, против Вас интригует; убийц, конечно же, подослал он, и теперь он вне себя от ярости, так как злодеи оказались недостаточно ловкими; по всей видимости, президент решил отныне действовать самостоятельно; но, невзирая ни на какие трудности, я могу Вас заверить в том, что любой шаг де Бламона тотчас же станет Вам известен.
Письмо пятьдесят девятое
ГОСПОЖА ДЕ БЛАМОН — ВАЛЬКУРУ
Мой дорогой Валькур, по счастью, Вам довольно-таки быстро удалось оправиться от ран, так что Вы без всякого для себя риска можете теперь узнать о событиях, происшедших в последнее время. Относительно Вас
1. Я обязуюсь не предпринимать никаких расследований относительно судьбы Софи; девушка помещена в монастырь, и я не должна за нее беспокоиться; президент хотел, чтобы я письменно отказалась от Софи как от своей родной дочери; я, разумеется, отвергла его предложение.
2. Я обязуюсь не принимать в Вертфёе, куда отъезжаю незамедлительно, господина де Валькура. Какое вероломство! Он требовал подписать данный пункт. Предатель, ведь в кармане у него лежал приказ о Вашем аресте!
3. Я обязуюсь никогда не рассчитывать Огюстину, эту развратницу, шпионку, о ней можно сказать все самое плохое; ранее я полагала, что она достойная девушка, но теперь у меня имеются надежные доказательства ее обманов. Какая подлость!
4. Не позднее сентября, больше не откладывая, я обязуюсь дать согласие на брак Алины с Дольбуром.
Подписав эти четыре пункта, я добилась следующего: 1) прежде всего, отсрочки, что, как Вы понимаете, для меня было немаловажно; 2) мы немедленно отправляемся в Вертфёй, где, безусловно, будем чувствовать себя несколько спокойнее; 3) ни господин де Бламон, ни Дольбур не появятся у нас на глазах до тех пор, пока я не дам разрешения на брак. Поверьте мне, это условие показалось мне наиболее приятным из всех. Мы поставили наши подписи под договором, гарантом которого вызвался быть граф де Боле.
Покончив с формальностями, граф, которого я ввела в курс недавних событий, заявил президенту, что имеются веские доводы подозревать последнего в двух неблаговидных поступках. Ради спокойствия своих друзей граф потребовал от де Бламона откровенно признаться, во-первых, не подсылал ли он убийц к господину де Валькуру и, во-вторых, не получал ли он приказа об аресте названного господина. Вы не представляете себе, с каким наглым бесстыдством этот закоренелый преступник принялся отрицать оба обвинения.
«Я всего лишь скромный судейский, — отвечал он графу, — господин де Валькур на двадцать лет моложе меня, но я, можете быть в том уверены, не посмотрел бы на разницу в возрасте, если бы пожелал отделаться от упомянутого господина. Как вы могли подумать обо мне так дурно? Я неспособен на такие подлости. Да, я предложил бы Валькуру стреляться на пистолетах, и раз уж вы хотите знать мое мнение по поводу поведения этого молодого человека... да, я вызову его на честную дуэль, если он не откажется от своих претензий, крайне неприятных мне. Пусть он только попробует нарушить хоть один пункт сегодняшнего договора».
«Но как вы объясните получение вами письменного приказа об аресте? — спросил граф. — Не уклоняйтесь от ответа, я навел соответствующие справки в канцелярии министра».
«Сударь, вас обманули, — пробормотал в ответ президент, — возможно, речь шла об ордере на арест Софи, никаких других подобных бумаг я не получал».
«Отлично, — сказал граф, — потрудитесь тогда сейчас же написать министру, что вы, дабы избавить себя от обвинений в покушении на свободу господина де Валькура, просите министра убедить меня в том, что эти обвинения ложные».
«Я полагал, что здесь вам хватило бы и моего честного слова», — в ярости прошипел президент.
Мой супруг собирался покинуть комнату. Граф, не желавший ссориться с де Бламоном и рассчитывавший только убедиться в его виновности, по физиономии и ответам президента понял, что тот намеревается с Вами разделаться, и холодно отвечал президенту:
«Верю вам, сударь, однако мне крайне неприятно, что вы отказали нам в такой безделице, ведь вы, смею надеяться, не предпринимали никаких враждебных действий в отношении господина де Валькура, нашего общего друга. Но как бы там ни было, помните о том, что в моем лице этот молодой человек всегда найдет защитника».
Президент предпочел промолчать; граф, убедившийся в том, что в кармане у де Бламона лежит приказ о Вашем аресте, настоятельно Вам рекомендует покинуть Париж. «Пусть он уедет отсюда, — повторяю Вам его совет слово в слово, — Валькур может всецело на меня положиться: пока он путешествует, я позабочусь о его счастье и благополучии».
Познакомьтесь теперь с моими проектами, которые, кстати сказать, одобрил и наш общий друг: первые четыре месяца я проведу в Вертфёе, в деревенской тиши я еще несколько раз тщательно продумаю планы дальнейших действий, образно говоря, подготовлю орудия к бою... В конце июля я неожиданно появлюсь в Париже и в течение последнего месяца, отведенного мне по договору с супругом, приведу в движение все свои связи. В обществе поднимется шум. Я не стану колебаться ни минуты. Родные меня поддержат. Постыдное поведение президента между тем получит должную огласку. Наружу выплывет гнусная интрига Дольбура; все узнают, почему де Бламон желает выдать Алину именно за этого субъекта. Я не буду ни от кого скрывать, что моя несчастная дочь питает к Дольбуру величайшее отвращение, а также объясню, чем ее отвращение было вызвано; под конец я официально признаю Софи моей родной дочерью... Впрочем, последнее поручение я переложу на родственников, поскольку я сама, как Вы знаете, не могу выступать с подобными заявлениями. Признать Софи родной дочерью, разумеется, рискованно, но риск в данном случае оправдан. Едва мои родственники заикнутся о Софи, президент сразу же растеряется и пойдет на все, лишь бы они отказались от своих претензий; кроме того, никто не заставляет нас доводить это дело до конца... Вы понимаете, друг мой, что президенту нелегко будет предъявить публике Софи, если от него то настоятельно потребуют.