Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 62)

Кстати сказать, хорошо, что я не ревнива. Какими глазами я должна была смотреть на Ваши выходы в театр в компании с моей сестрой? Супруги де Кармей, как Вы, наверное, знаете, уехали в Бретань; перед отъездом они два раза были у нас на ужине; мой отец и Дольбур сидели вместе с гостями, так что я могу поделиться с Вами занимательными наблюдениями. Леонора, после того как ее представили господину де Бламону, подошла ко мне и довольно развязно спросила:

«И что же, значит, президент мой отец?»

«Да», — отвечала ей я.

«Прекрасно! — продолжала Леонора. — Вот вам еще один мой природный дефект: при виде этого человека я не испытала даже намека на родственные чувства».

Поскольку Леонора не питала аналогичных чувств и к моей матери, я нисколько не удивилась еще одному проявлению равнодушия.

Гордая и тщеславная Леонора, по-видимому, мало обрадовалась своей новой матери; кроме шуток, разве приятно из сиятельной графини превратиться в дочь заурядной президентши? Возвращаясь во Францию, она, как мне кажется, предпочла бы величать себя Элизабет де Керней, а не какой-то Клер де Бламон. Такова моя дорогая сестричка... Хоть я ее и люблю, однако, по правде говоря, не могу пройти мимо ее недостатков, которые, к сожалению, пустили в ее душе глубокие корни; она, например, легко отказывается от своих слов, помните, как она уверяла, будто бы величайшие добродетели присущи одним безбожникам; Леонора, признаюсь Вам откровенно, обладает неоспоримыми достоинствами, но их свет доходит до нас через затемненное стекло пороков.

Мне было очень приятно снова оказаться в Париже, хотя мой друг теперь нас и не навещает... Вместе с тем, не стану скрывать, я терзаюсь какими-то странными предчувствиями, иногда на меня нападает непонятная тоска; какой-то таинственный голос призывает меня к осторожности, так что не будем уподобляться матросам, которые весело отплясывают на палубе, не замечая, как над их головами собираются грозовые тучи... Прощайте, вместе мы отразим любую опасность; соберемся силами, чтобы достойно встретить тот час, когда наши чувства подвергнутся суровому испытанию...

Письмо сорок третье

АЛИНА — ВАЛЬКУРУ[58]

Париж, 17 декабря

Мне нравится Ваша совершенная покорность, Валькур: именно так и поступают влюбленные. Грубые натуры, не приученные жертвовать личными интересами, с трудом поддаются уговорам; но какое нам дело до этих холодных эгоистов? Чистая и возвышенная любовь позволяет вкушать радости, недоступные заурядным ловеласам. К моему великому сожалению, мне не часто приходилось встречаться с людьми, которые хотя бы чуть-чуть походили на нас с Вами; природа создала всех людей равными, но почему тогда она наделила их разными душевными качествами? Почему всем не дано чувствовать одинаково? При виде отдельных личностей я начинаю завидовать моей дорогой сестре, ведь, в отличие от людей, не испытывающих никаких чувств, она ожесточилась сердцем от избытка деликатности. Свои пороки Леонора возмещает красноречием и остроумием, какими не могут похвастаться тупицы, постоянно пребывающие в какой-то сонной апатии. Я бы сравнила таких людей с автоматами — общение с ними тяготит душу искреннего человека; вспомните, как летом в деревне мы ждали приближения грозы: воздух сделался вдруг невыносимо тяжелым, дыхание перехватило, мы словно бы впали в летаргический сон... Понравилось ли Вам это сравнение? Разве при встрече с дураком Вы не испытываете физических страданий? Разве не нападает на Вас похожий сон, когда высокомерный тупица заводит свои глупые речи?

О друг мой, как бы мне хотелось стоять рядом с Вами, когда Вы будете читать мое послание; человек, который передаст Вам мое письмо, по крайней мере, пожмет Вам руку, а мне не позволяют ни говорить, ни встречаться с Вами. Ну пусть, лишь бы нам этой зимой не мешали переписываться.

Президент ведет себя по-прежнему странно; моя мать до сих пор не знает, как объяснить его необыкновенное рвение; большую часть ночи он проводит вместе со своей дорогой супругой, а она, поверьте мне, не испытывает от этого ни малейшего удовольствия; безразличный муж устраивал госпожу, де Бламон, чего нельзя утверждать о нынешних ее семейных отношениях, ведь в бесстыдных объятиях истового распутника она чувствует себя униженной; я бы сравнила ее с трепетной голубкой, попавшей в острые когти хищному коршуну. Госпожа де Бламон всячески обхаживает президента; если де Бламон, чтобы угодить ей, согласится оставить меня в покое, моя мать, очевидно, с радостью подчинится своему супругу.

Огюстина получила полное прощение; бросившись на колени перед президентшей, она умоляла не наказывать ее слишком строго за прежние прегрешения; моя нежная и ласковая матушка, растроганная этой сценой, предпочла забыть проступок Огюстины; нежно обняв плачущую девушку, она помогла ей подняться на ноги и обещала не лишать ее в дальнейшем своего покровительства... Президент, по-видимому, также несколько смягчился; с Огюстиной он обращается с неизменной корректностью: похоже, между ними и вправду ничего не было.

Мать моя крайне обеспокоена судьбой несчастной Софи, но она не знает, как заговорить с президентом на эту весьма щекотливую тему. Во время последней беседы по поводу Софи — а Вы помните, что это было в Вертфёе, — президент отпирался от своего отцовства. Госпожа де Бламон, естественно, заподозрила, что ее муж говорит неправду. Теперь же, когда выяснилось, что Софи и де Бламон не связаны родственными узами, не лучше ли нам вообще не касаться этого вопроса? Пусть президент думает, что его обман удался.

Впрочем, моя мать не может заботиться о судьбе Софи с прежним рвением, когда она считала девушку своей дочерью: надо ведь как-то устроить судьбу Алины и не забывать о Леоноре, так что на долю бедняжки Софи выпадает только благожелательное сочувствие. Госпожа де Бламон пока ничего не рассказывала о ней своему супругу, и в дальнейшем она собирается хранить полное молчание о судьбе Софи; итак, матушка выполнила все свои обязательства, не правда ли?

Письмо сорок четвертое

ПРЕЗИДЕНТ ДЕ БЛАМОН — ДОЛЬБУРУ

Париж, 10 января 1779 года[59]

Софи у нас в руках... Все прошло гладко; настоятельница монастыря попыталась было заикнуться о госпоже де Бламон, но ей предъявили письменный приказ об аресте, и она умолкла... Удобная штука, подумалось мне тогда, эти тайные приказы, и сколько страстей можно удовлетворить с их помощью: любовь, ненависть, мщение, честолюбие, жестокость, ревность, алчность, тиранию, прелюбодеяние, разврат, кровосмешение! Приятнейшая бумага, как она облегчает нам жизнь! С ней в кармане мы избавлямся и от опостылевшего супруга, и от опасного соперника, и от надоевшей любовницы, и, наконец, от слишком строгих родителей... Письмо мое получилось бы очень длинным, если бы я стал в нем описывать все преимущества этого замечательного документа. Никак не могу понять, почему мои коллеги иногда протестуют против таких приказов на предъявителя: к моему стыду, они уверяют, будто приказы эти противозаконны, хотя благо людей, облеченных властью, является священнейшим законом любого государства. И как приятно на азиатский манер посылать веревку приговоренным к смерти! Я знаю, что хулители столь любезного мне обычая называют подобные приказы злостным правонарушением; они уверяют, что из-за таких мер умаляется авторитет королевской власти, которая сводится к грубому деспотизму и вырождается, покрывая таким способом тысячи преступлений... Неужели это опасное оружие, предназначенное для того, чтобы срубать липшие сучья, поколеблет ствол дерева? Да, пару раз в сто лет дровосек, пожалуй, и промахнется, зато остальные пятьсот ударов попадут точно в цель. Жалкие софисты, мои критики, похоже, сами пострадали от этих приказов или же опасаются того, как бы не пострадать в будущем. Слезы всегда были уделом слабого. Такова уж его судьба, мы же не должны прислушиваться к стенаниям побежденных... Ответь мне, что стало бы с властью, благодетельные лучи которой не распространялись бы хоть немного на опоры трона? Только тираны безраздельно владеют мечом правосудия; короли же, добрые и справедливые, дают подержать этот меч своим помощникам, но какой же смысл в том, чтобы, имея в руках оружие, не пользоваться им время от времени?

Какое однако же наглое бесстыдство... Твоя наложница, то есть моя дочь,[60] подло от нас сбежавшая или же сделавшая вид, что ее выгнали из дома, нашла приют у моей драгоценнейшей супруги. Пристало ли госпоже де Бламон оплачивать наши с тобой счета? Что касается меня, то я уважаю приличия; ты не представляешь себе, какую они имеют надо мной власть. Да, порядочный человек умеет соблюдать правила хорошего тона даже в доме терпимости. Но когда мои близкие узнают о происшедшем, на меня обрушится град упреков... Ну и пусть; обходительность моя вызовет у жены приступ изумления. «Не ужасно ли, — скажет она, — искать наслаждения в объятиях женщины, страдающей из-за вашего поведения?» Почтенная дама — от нее, как всегда, ускользнул самый существенный момент, — она не понимает, что отчаявшаяся женщина в силу нервного потрясения источает тончайшие флюиды, своеобразные атомы сладострастия, так что утонченнейшее наслаждение доставляет нам женщина, захваченная в слезах. Вот почему старый супруг, каковым являюсь и я, имеет полное право употребить любые средства, лишь бы его нежнейшая жена подарила ему удовольствия, которые он не может получить обыкновенным образом, как в молодые годы. Физические причины отныне тебе известны; но при совершении подобных мелких злодейств я испытываю и сильнейшее нравственное удовлетворение. Тебе, с твоей грубой душой, не понять моих переживаний. Признайся мне... Когда лежишь в постели с женщиной, какой-то таинственный внутренний голос нашептывает: «Моя дорогая подруга, если бы ты знала, что я тебя подло обманываю и такой обман позволяет мне владеть твоим телом с особенной остротою... твоя наивность... простота... мои хитрости», — и эти слова подобны щепотке пряностей, без которой любое вкусное блюдо покажется нам пресным... Да, я поступаю вероломно, но иначе мне не удастся вкусить любовные утехи... Эх, Дольбур, мои речи звучат для тебя так, словно бы я вдруг перешел на греческий язык. Ты чем-то напоминаешь мне осла, выпущенного порезвиться на зеленый лужок. Тупая скотина без разбору пожирает и ценнейшие лекарственные травы и никому не нужный камыш. Не утруждая себя тонкими анализами, ты просто радуешься жизни, и только. Ты даже не способен руководствоваться определенными нравственными правилами, не говоря уже о том, чтобы извлекать из них удовольствие. В этом отношении я гораздо счастливее тебя: с моей склонностью все доводить до совершенства я никогда не получаю приятных физических ощущений без того, чтобы не сдобрить их крупицей зла морального. Да, мои любовные забавы с президентшей отличаются разнообразием, к тому же она, очевидно, сумела сохранить остатки былой красоты, более того, я позволяю себе с моей женой известные вольности... и все равно, мне трудно было бы испытать в ее объятиях и сотой доли нынешних наслаждений, если бы не коварный замысел, детали которого тебе прекрасно известны (после провала лионского проекта, нам пора опять приниматься за дело). И теперь, когда мы решили твердо действовать по новому плану, я начал любить женщин с невиданной доселе остротой! Между прочим, меня крайне забавляет одно обстоятельство: добрейшая госпожа де Бламон относит перемену во мне на счет своих чар, не замечая того, что я забываюсь в ее объятиях совсем по другим причинам. Она не в силах прочитать мои потаенные мысли, хотя я иной раз и говорю лишнее. В бреду сладострастия выбалтываются сокровенные тайны, так что в постели человек чувствительный подвергает себя большей опасности, чем неотесанный болван. У меня вырывались кое-какие крепкие выражения, и жена должна была бы уловить их смысл, относись она ко мне с прежней недоверчивостью, с меньшим энтузиазмом, — короче говоря, ей еще придется вспомнить эти ночи. И правда, подумает она, почему это мой супруг вдруг проникся ко мне такой страстью? Быть может, страсть эта объясняется непристойностями, что я позволяю ему со мной выделывать? Но он и раньше вел себя в постели достаточно странно. Хорошенько поразмыслив над причинами случившейся со мной перемены, она, пожалуй, и догадается, удивится, задрожит от ужаса. Ведь со мной никакая женщина не может чувствовать себя в безопасности.