Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 61)
Леоноре пришлось в сравнительно юном возрасте, когда душа ее не успела, окрепнуть, пережить множество злоключений, и они, к моему великому опасению, бесповоротно ожесточили ее душу; вскоре моя дочь станет обладательницей несметных богатств, и это, пожалуй, ее окончательно погубит... Мой друг, поговорим теперь о Вас. Я выезжаю в Париж; более из Вертфёя писем от меня Вы не получите. Как далеко успела продвинуться отнюдь не безразличная нам интрига? Что еще придумал неутомимый господин де Бламон? Как разоблачить его новые хитрости, ведь после последнего своего провала он, похоже, не успокоился? Как ему противодействовать? Удастся ли нам спутать его планы? Но как бы там ни было, через несколько дней я смогу увидеться с Вами и заключить Вас в объятия. Передайте Леоноре, что я непременно десятого числа буду в Париже; мне бы хотелось еще раз с ней повидаться, перед тем как она отъедет в Бретань, и я приму молодых людей у себя в доме, а господину де Бламону мы скажем, что путешественники, случайно остановившиеся несколько недель тому назад в Вертфёе, по прибытии в Париж решили нанести гостеприимной хозяйке имения визит вежливости. В обществе только и судачат о приключениях Сенвиля и Леоноры, так что утаить от президента пребывание юных путешественников в Вертфёе абсолютно невозможно. Разумеется, я не стану распространяться о том, что Леонора — моя дочь; придется, видимо, воздержаться от теплых объятий. Мы с Алиной пролили немало слез, раздумывая о судьбе Леоноры; Алина предпочитает общество друзей нежных и деликатных; люди, не отличающиеся подобными качествами, представляются ей какими-то суровыми гигантами. И все-таки она любит Леонору: Вы же знаете, что героика супружеской любви и верности очаровывает девушек: Алина думает, что, обладая этими прекрасными качествами, со временем Леонора станет добродетельной. Согласны ли Вы с ее мнением, дорогой Валькур? Мне приходится повторяться... Ах, мои обожаемые дочери! Сердце мое переполняется гордостью, когда я вижу Алину; но тут я вспоминаю о недостатках Леоноры. Ах, на все воля Божья; я, вероятно, сильно бы возгордилась, если бы и вторая моя дочь походила на Алину! При мысле о Леоноре моей гордости убавляется и я еще сильнее люблю Алину... Алину, предназначенную Вам в жены, и это самый прекрасный подарок из тех, что я могу вручить моему любезному другу; это самые приятные узы, которые могут нас с ним связать; прощайте, будьте достойны Алины, любите нас по-прежнему, и прошу Вас более не писать нам в Вертфёй.
Письмо сорок второе
АЛИНА — ВАЛЬКУРУ
Наконец, я в Париже, рядом с Вами. Хотя нам и не разрешают встречаться, я все-таки испытываю некоторое утешение; влюбленные не боятся разлуки, им подчиняются любые расстояния, и, тем не менее, дышать одним воздухом с обожаемым человеком значительно приятнее, чем скучать вдали от него. Друг мой, к прискорбию, нам придется прожить в разлуке и эту зиму; я не скрываю от Вас эту печальную новость, поверьте мне, она непрестанно наполняет терзаниями мою душу. Мы мучаемся одинаково сильно, и если Вы думаете, что я могу спокойно прожить без Вас хотя бы минуту, Вы плохо меня знаете!
Я вспоминаю те времена, когда Вам разрешали появляться в нашем доме. С затаенной радостью я поджидала моего дорогого Валькура, ведь любое Ваше посещение вызывало во мне несказанную радость. Я не забыла того божественного трепета, что охватывал меня всякий раз, когда я заглядывала Вам в глаза; сейчас, проходя мимо кресел, я узнаю те, на которых мы любили сидеть долгими вечерами. Я села в одно из них и представила себе, что Вы зашли к нам в гости, что мы обменялись любезностями и я задавала Вам какие-то вопросы; погруженная в сказочный обман, я на миг почувствовала себя счастливой. Однако же пора переходить к делу, ведь Вам, очевидно, не терпится узнать о последних событиях в доме президента.
Господин де Бламон был заранее предупрежден о приезде матушки; прием превзошел наши самые смелые ожидания; президент вел себя с необыкновенной любезностью и предупредительностью. Увидев меня, он слегка смутился, но тут же взял себя в руки; рассыпавшись в комплиментах, он, обращаясь ко мне, давал мне самые нежные имена, уверял, что не может на меня наглядеться; мы сразу же разговорились о Сенвиле и Леоноре, так как история их приключений вызвала в Париже различные толки. Президент, между прочим, ни одним словом не обмолвился о своей подлой проделке; как Вы помните, он хотел одним ударом убить двух зайцев, когда полицейские чуть было не арестовали нас с Леонорой; матушка прекрасно понимала, что президент будет все отрицать; обвинять де Бламона бессмысленно, и, чтобы не слушать его вздорные оправдания, мы решили обойти этот неприятный эпизод полным молчанием. Потом президент принялся восхвалять Леонору: девушка, похоже, ему понравилась. Подумать только, если бы не уловки кормилицы из Пре-Сен-Жерве, то Леонора досталась бы Дольбуру в качестве наложницы! О Небо! Как бы повела себя тогда наша гордая Леонора!
О Валькур! Я поведаю Вам еще более странные новости. Вы мне не поверите, но первую ночь после нашего приезда президент почти всю провел вместе с матушкой. Как в молодые годы, он осыпал ее нежными ласками; возможно, он притворялся, и, тем не менее, поведение его вызывает у меня удивление; когда я утром встретилась с матерью, она пребывала в крайнем смущении; ей не терпелось рассказать мне о происшедшем, с тем чтобы мы могли посмеяться над неожиданным проворством де Бламона... Поначалу она не знала, куда спрятаться от супруга, ведь уже пять лет мои родители не спали вместе. Матушка хотела бежать из спальни; любовные игры давно уже не привлекают ее; развратный тиран не отличался особенной деликатностью при исполнении супружеских обязанностей; однако ей пришлось
Президент уверял, что Огюстину он выманил из деревни обманом; он обещал ей блестящее будущее, причем безо всякого риска для нее; девушка поверила, но когда дело дошло до постели, почему-то стала сопротивляться, как Лукреция. Президент и Дольбур, несказанно удивленные ее сопротивлением, заявили, что они отправили Огюстину в какой-то отдаленный монастырь. Теперь же, дождавшись возвращения супруги, господин де Бламон убедительно просит ее разрешить Огюстине вернуться к исполнению прежних обязанностей; в этом вопросе президент проявил довольно-таки странную настойчивость, а моя мать, добрейшая душа, легковерная женщина, обрадованная к тому же стойкостью Огюстины, не только разрешила ей вернуться на службу, но и выразила горячее желание поскорее встретиться с этой подозрительной особой.
Если Огюстина действительно раскаялась, то она, конечно же, заслуживает прощения и матушке следует возвратить ее на прежнее место... Но я не верю в искренность Огюстины. Почему отец горит желанием возвратить ее в наш дом? Бытъ может, девушка уступила его домогательствам? Но тогда что мешает президенту поселить ее где-нибудь в Париже? Впрочем, удобно всегда иметь рядом покладистую девицу... Посмотрим, что скажет она в свое оправдание... Думаю, мы все-таки сумеем во всем разобраться, не такая уж она и хитрая особа.
На следующий день президент не преминул привести к нам своего дорогого Дольбура; матушке было объявлено, что де Бламон не намерен отказываться от прежних планов и до наступления лета она должна выбрать день для свадьбы. Президент отказался от обычных угроз, он просил, а не приказывал. По правде говоря, Валькур, мне кажется, что с моим отцом произошла какая-то перемена, ошибиться в данном случае невозможно, хотя я и не могу выразить свою мысль точнее; перед нами, по крайней мере, забрезжила надежда... Ах, но стоит ли ей доверяться? И все-таки как приятно надеяться на лучшее! Между тем этот неотесанный толстяк Дольбур, с таинственным видом приблизившись ко мне, спросил меня, не скучала ли я в деревне; он нашел, что я чуть-чуть поправилась, — обычная его ложь... Дольбур хотел поцеловать мне руку, но его попытка не увенчалась успехом.
Мой друг, показная вежливость наших противников не должна вводить нас в заблуждение. Матушка также призывает Вас к осторожности. Помните, что Вам запрещено появляться в нашем доме. С госпожой де Бламон Вы сможете встречаться на ужинах у графа де Боле: он, как Вы знаете, дает их три или четыре раза в неделю; мы условились, что меня там не будет. Но я каждое воскресенье хожу на мессу в монастырь капуцинок, где мы будем тайком встречаться и обмениваться письмами; как Вы помните, год назад я обычно стояла там справа. Друг мой, такие встречи, разумеется, не приносят радости, да и представляются они мне не совсем уместными, ведь ничто не должно отвлекать нас от молитвы. Итак, мы перекинемся парой слов, я возьму Ваши письма и передам Вам свои, а при выходе мы попросим у Господа прощения за то, что осмелились отвлекаться во время службы. Впрочем, Господь посвящен в наши самые тайные помыслы. Он знает, что мы хотим соединиться лишь затем, чтобы вместе славить Предвечного. Знайте же, друг мой, я считаю благодарственные молитвы Господу одной из наших первых обязанностей. Мы возложим на алтарь Предвечного наши сердца, горящие огнем чистой любви; наша жертва будет чистой и нежной, не правда ли? Господь презирает дары людей равнодушных; зато он благосклонно взирает на законную и пристойную любовь, и ему угодны приношения благочестивых супругов.