Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 63)

Дольбур, мой любезный любитель природы, ответь мне: как ревет свирепый лев, когда он хочет съесть свою дорогую самку? Удивляюсь, почему мои женщины не догадываются о надвигающейся на них опасности, слепота их, по-видимому, объясняется нелепой гордыней. Они всегда приписывают своему очарованию, искусству соблазнять редкие успехи, иной раз выпадающие на их долю; невинные создания, они устраиваются на жертвеннике словно богини, готовые принять подобающее им поклонение, хотя в действительности они лишь жертвы и над ними уже занесен нож жреца.

Но оставим пока наших женщин в покое. Софи, арестованная в орлеанском монастыре сестер-урсулинок, по приказу короля была сослана в замок Бламон. Я поручил моему дворецкому подыскать для этой девицы какое-нибудь надежное помещение, не забыв предупредить его, что он отвечает за пленницу своей жизнью. Судя по поступающим из моего замка сообщениям, малышка проливает горькие слезы; надеюсь, она прибережет эту драгоценную влагу до нашего с тобой приезда. Софи сыграла с нами злую шутку и потому не должна жаловаться на нашу суровость. С ней, впрочем, особых проблем не предвидится, я навещу ее разок в замке Бламон, пусть она готовится встретить нас там весной, а вот в Париже нам придется еще потрудиться. Работы у нас здесь хоть отбавляй.

Восстановление в правах девицы Огюстины, кстати говоря, прошло очень гладко; я присутствовал при этой комедии и даже уронил несколько горьких слез, дабы меня не заподозрили в бессердечности... Наши бесхитростные простушки нам поверили. Мой друг, как приятно в очередной раз убедиться в том, что имеешь дело с порядочными женщинами! Огюстина работает на нас, и хотя мы испытываем к ней доверие, ее нельзя упускать из виду ни на секунду, слишком важную роль играет она в нашем плане. Согласен ли ты с тем, что я прекрасный физиономист? Как только я познакомился с Огюстиной в Вертфёе, причем, как ты помнишь, познакомился в полном смысле этого слова, я подумал: она нам подходит; мы встретились с ней по воле фортуны, покровительствующей нашим начинаниям... Первые задания Огюстина выполнила с легкостью; теперь же этой сообразительной девушке придется помочь нам претворить в жизнь наш новый план. По правде говоря, мы обязаны были получить какое-то возмещение за утрату Леоноры. Ах, друг мой, прелестная Леонора украсила бы собой наше общество! Граф де Боле со своими интригами с некоторых пор начинает мне надоедать. Если бы не его влияние при дворе, я бы давно с помощью моих друзей навязал бы ему какой-нибудь грязный уголовный процесс. Насколько мне известно, уважаемый граф не прочь иногда поужинать в компании проституток. Для того чтобы отправить человека на эшафот, в наш развращенный век других улик и не требуется. Выдумать обвинение, подыскать лжесвидетелей, подкупить просительниц и шпионов и, главное, не забыть ссудить деньгами полицейских — потом остается только посмотреть на колесование. Вот уже тридцать лет мы наслаждаемся подобными зрелищами; ныне[61] я предпочел бы быть обвиненным в государственной измене, нежели в непристойном обращении со шлюхами! Такая юридическая практика, откровенно говоря, вызывает к себе уважение... Франция может гордиться подобными процессами. Допустим, я хочу погубить какого-нибудь человека. Ничто не мешает мне обвинить его в государственной измене, но тогда процесс затянется на долгие годы. В случае с проститутками моя задача упрощается, ибо с ними имеет дело чуть ли не каждый мужчина.

Изобретатели этой хитрости расставили силки идеально. Стоит у нас кому-либо запереться у себя в комнате с продажной девкой, как его сразу же берут на заметку наши новые инквизиторы; шлюхи обязаны подавать исчерпывающие отчеты о поведении своих клиентов во время этих встреч, так что французская юстиция должна гордиться этим славным достижением. Выдающийся архонт,[62] благодаря которому в Париже ввели означенные новшества, наверняка обретет бессмертие. В дальнейшем нам ни в коем случае не следует отказываться от этих мягких и мудрых законов; мы должны всячески поощрять жриц Венеры, дабы их отчеты отличались исключительной полнотой; правительство и общественная безопасность только выиграют оттого, что мы будем знать, как человек ведет себя в подобных ситуациях; точная информация позволит нам распознать его характер. Честно признаюсь, такие отчеты будут изобиловать непристойностями, рассматривать их для судей станет делом весьма щекотливым. Но тогда пострадает общественная нравственность, возразят противники изложенной мною системы: зачем шпионить за Пьером, к чему нам знать его сексуальные причуды, не для того ведь, чтобы возбудить сладострастие Жака? Разумеется, но такой контроль закабаляет граждан, с которыми мы можем при желании сыграть любую шутку, и этим сказано все.

Прощай; президентша меня изрядно утомила; давно мне не приходилось так настойчиво ухаживать за женщинами. Пока я тружусь ради твоего блага, позаботься, пожалуйста, и о моих удовольствиях. В особенности, помни о том, что на предстоящей трапезе меня более всего порадуют пикантные блюда; пусть дети любви готовятся встретить своего господина: после пресных забав Гименея мне надо немного встряхнуться.

Письмо сорок пятое

ГОСПОЖА ДЕ БЛАМОН — ВАЛЬКУРУ

Париж, 12 января

Сегодня я надеялась иметь удовольствие встретиться с Вами и с Детервилем на ужине у графа де Боле. Однако последние новости повергли меня в смятение, и я вряд ли смогу вообще выходить из дома; душа моя истекает кровью, все мои лучшие чувства поруганы. Мошенник!.. И я обманывалась его ласками, думала исправить его характер, смягчить моими неустанными заботами его буйный нрав... Казалось, он находился всецело в моих руках, мне достаточно было только отдать приказ, но, увы, вероломный негодяй искусно расставил свои коварные сети... Для него нет ничего святого: он презирает законы и добродетель, безнаказанно переступает непреложные правила человеческой морали! О времена! О нравы! Мне становится стыдно за то, что я родилась в столь отвратительную эпоху.

Шестого января, в девять часов утра, господин де Бламон предъявил настоятельнице монастыря сестер-урсулинок в Орлеане письменный приказ, в соответствии с которым девица Софи, содержащаяся там по просьбе госпожи де Бламон, должна была немедленно поступить в полное распоряжение президента... Предупрежденная мной о возможном появлении господина де Бламона, настоятельница заподозрила неладное; она отвечала, что знать не знает никакой Софи, в монастыре будто бы не живет монахиня, носящая такое имя. Уловка эта, однако же, не помогла, ибо президент пригрозил обыском в том случае, если настоятельница решит затягивать переговоры. Изрядно перепугавшись, добрая настоятельница не осмелилась скрывать Софи у себя в монастыре; несчастная девушка была выдана президенту и, таким образом, снова очутилась в пучине порока. Вот эти приказы, которые должны защищать общественную нравственность... Предъявите мне другой пример более гнусных и более опасных злоупотреблений, и я перестану жаловаться.[63]

В итоге Софи оказалась в замке Бламон, где она находится под неусыпным наблюдением дворецкого, поместившего пленницу в отдельную комнату, куда не имеют права входить посторонние посетители.

Президент оправдывал свой жестокий поступок следующим образом.

Вот уже длительное время, по его словам, я не разрешаю Алине выйти замуж за прекрасного жениха; из-за моих предательских советов Алина отказывается повиноваться родному отцу. Но я будто бы не удовлетворилась простыми уговорами, кроме того, решила прибегнуть к хитрости. Неизвестно откуда я вытащила на свет некую жалкую особу, с которой Дольбур, действительно, жил крайне непродолжительное время как с любовницей. Пригласив упомянутую дульцинею к себе в поместье, я предложила ей разыграть недостойную комедию. Софи назвалась родной дочерью де Бламона, якобы похищенной им еще в младенчестве; преступный отец будто бы намеревался потом передать бедняжку сладострастному Дольбуру. Посредством изложенной выше хитрости я устраняла Дольбура из числа вероятных женихов Алины, ведь тогда его можно было обвинить в сожительстве с двумя родными сестрами. Президент считает всю эту историю омерзительной выдумкой, которую сумел мне навязать некий дьявольски хитрый негодяй, намеревающийся окончательно погубить семейство де Бламон. И этот дьявольски хитрый интриган — это Вы, мой дорогой Валькур. Похоже, президент начинает оказывать Вам маленькие знаки внимания, так что ждите неприятностей... Будем вести себя осторожно, ведь опасности угрожают нам со всех сторон. Затем де Бламон, рассчитывая подкрепить свои обвинения письменными доказательствами, предъявил мне известное Вам подложное свидетельство о смерти Клер де Бламон. «Итак, — добавил президент, — моя дочь Клер давно уже умерла, что подтверждается выписками из приходских книг. Значит, особа, называющая себя Софи, незаконно присвоила себе имя Клер и я имею полное право задержать мошенницу. По-видимому, вы плетете против меня какие-то интриги, поэтому и решили прибегнуть к помощи авантюристки Софи. Пожелай я предать это дело гласности, вы давно были бы арестованы, но я пока не хочу ссориться с женщиной, которую продолжаю уважать и любить, несмотря на ее коварство. Всему виной здесь — известный подлец, почему-то пользующийся у вас авторитетом. И мне известно, что, вопреки моему желанию, вы стремитесь выдать Алину за этого негодяя».