Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 59)
«Пусть будет по-вашему, — отвечала госпожа де Бламон, — но вы лишаете меня удовольствия помогать попавшим в беду ближним, а мне это не нравится».
«Но почему, сударыня? — живо парировала Леонора. — Разве все люди появляются на свет одинаковыми? Неужели мы испытываем одни и те же чувства? Сострадание, очевидно, присуще слабым натурам; чем более человек силен духом, тем менее он восприимчив к этому чувству, так что люди с наилучшей душевной организацией чуждаются сострадания, как вы это могли видеть на моем примере. Исследуем теперь столь любезное вам сострадание, всеми восхваляемое и между тем давно уже вышедшее из моды; я попытаюсь доказать вам, что это достойное одних лишь трусов чувство объясняется отнюдь не моральными, а физическими причинами, ведь мы гораздо сильнее сочувствуем ближним, когда они страдают на наших глазах, нежели в том случае, если несчастье происходит на расстоянии сотни льё от нас. Предположим, что этот господин, — сказала Леонора, показав на меня пальцем, — сейчас порежет себе ножичком палец, из которого брызнет кровь. Вы, разумеется, опечалитесь, поскольку вам придется стать свидетельницей малоприятного инцидента. По прошествии нескольких дней вам сообщат, что господин Детервиль сломал себе ногу в двухстах льё отсюда, вы конечно же не обрадуетесь такому сообщению, но и расстраиваться сильно не будете, хотя ничтожный порез пальца, заставивший вас проливать слезы сочувствия, и перелом ноги, известие о котором вас лишь слегка взволновало, для Детервиля отнюдь не равнозначны. Итак, это сострадание, это малодушие, но никак не добродетель, поскольку такое чувство зависит только от полученного нами впечатления, от того, более или менее удалено от нас место, где произошло злополучное происшествие, заставляющее трепетать фибры нашей души. Но почему вы не желаете укреплять свой дух, ведь уступая состраданию, вы наносите немалый вред и себе и окружающим?»
«Какая ужасная бесчувственность», — сказала госпожа де Бламон.
«Да, если говорить о созданиях заурядных, — возражала Леонора, — я же имела в виду лиц с твердой волей; некоторые люди, разволновавшись, совершают поступки, которые нам представляются жестокими, хотя в действительности их эгоистичная жестокость — особый вид чувствительности, свойственный только этим людям. Существуют ощущения, совершенно неизвестные рядовому человеку и вместе с тем прекрасно знакомые лицам с тонкой душевной организацией; вот почему отдельные люди волнуются при виде того, что, казалось бы, не может вызывать никаких эмоций;[57] но что я говорю? Только такое и способно возбудить утонченных субъектов; люди с обыкновенной душевной организацией всегда будут разительно отличаться от неординарных личностей и на один и тот же раздражитель, разумеется, будут реагировать по-разному. Философские системы, нравы, равно как и пороки и добродетели, объясняются различиями в душевной организации, и теперь, смею надеяться, вы понимаете, почему я остаюсь совершенно равнодушной к тому, что вас волнует, и получаю удовольствие от того, что вас оскорбляет.
Чувствительностью мы с вами наделены от природы, так что в критических ситуациях мы не можем не испытывать сильного волнения, однако чувствовать мы с вами будем по-разному. А как быть с привычками и предрассудками? Неужели человек, отвергнувший предрассудки и отказавшийся от обычаев толпы, будет испытывать те же самые ощущения, что и его товарищ, не успевший еще освободиться от груза устаревших убеждений? Надо стать философом, чтобы научиться получать
Вы не представляете, какие сокровища открываются перед смельчаком, преступившим законы, что сдерживают развитие наших чувств, законы, каким поклоняется невежественная чернь; мы никогда не познаем природу, если будем изучать ее как узколобые глупцы, связанные по рукам и ногам веревками пошлых предрассудков; кто знает, быть может, ради познания природы нам надо решиться выйти за границы естества? Как вы думаете, удобно ли слушать жалобы человека, у которого во рту торчит кляп? Будем же действовать смелее, не оставим неисследованным ни один уголок природы, даже самый потаенный, попытаемся расширить ее границы, не предписывая нашей общей матери произвольных правил. Да, мы сорвем с нее покрывало тайны, и затем насладимся новыми, неожиданными впечатлениями, некоторые из них заставят нас удивиться, но в любом случае мы должны их уважать, ибо наше дело — чувствовать, анализировать и делать выводы — это удел философов; непостижимая природа иной раз предпочитает, чтобы с ней заигрывали как с кокеткой, порой нам придется наносить ей тяжкие оскорбления, только так мы научимся трудному искусству наслаждаться жизнью».
«Несчастная, — обратилась к Леоноре госпожа де Бламон, заключая ее в свои объятия, — откажись скорее от заблуждений, из-за которых тебе пришлось вынести столь тяжкие испытания; подобными принципами руководствовались негодяи, разлучившие тебя с любимым супругом, и оттуда берут начало все твои беды; в Лиссабоне злодеи предложили тебе поступиться честью, в противном случае они угрожали бросить тебя на произвол судьбы, но чем их рассуждения отличаются от твоих? В мрачных застенках мадридской инквизиции орудовали мерзавцы того же пошиба, и ты справедливо осыпала этих чудовищ проклятиями. Но если ты ненавидишь этих чудовищ, а у тебя есть все основания их ненавидеть, то почему же ты хочешь быть похожей на них?
О Леонора, прислушайся к словам людей, нежно любящих тебя, откажись от убеждений, приводящих к печальным последствиям. Возможно, забывшись, ты и получишь какое-то дикое удовольствие, но потом ты будешь мучиться угрызениями совести. Ах! Где бы ты искала себе убежище, если бы все прочие люди походили на твоих героев? В юности, незаметно для самой себя, ты ожесточилась сердцем, оттого-то ты и не можешь уразуметь возвышенный смысл религиозных истин; впрочем, я надеюсь не на силу моих доводов, а на твою чувствительную душу. Посмотри, твоя родная мать, заливаясь слезами, умоляет тебя вернуться на путь добродетели, ведь иначе ты не удостоишься вечного блаженства; так не лишай же меня сладостной надежды видеть тебя счастливой и по истечении этой бренной жизни. Неужели ты отнимешь у меня это утешение? Ты хочешь, чтобы я, будучи обременена невзгодами и находясь на пороге смерти, думала, что чувствительность — это удел безнадежного и убогого существования? А без таких уз чувствительность недозволена? Ах! Избавь же меня от такого печального будущего; позволь мне по-прежнему искренне верить в то, что Господь когда-нибудь призовет к себе душу, пылающую к нему горячей любовью. Господь-утешитель, открой глаза несчастной, отказывающейся признавать твое величие; не лишай ее благодати, ведь она потеряла разум из-за бед, выпавших на ее долю».
Госпожа де Бламон прижала к своей груди голову Леоноры:
«Дочь моя, поспеши обратиться к Богу, ведь этого желает твоя нежная мать; разве ты не видишь, что Господь хочет того, чтобы с моей помощью ты вернулась на путь истинный? Разве ты не слышишь его ласкового голоса? И раз уж нам не суждено мирно жить под одной крышей, не лишай меня сладостной надежды повстречаться с тобой в раю».
Какие прекрасные слова, в них звучали и трогательное красноречие, и убедительные доводы! Однако госпожа де Бламон старалась напрасно. Холодно обняв мать, Леонора с подчеркнутой сухостью заявила, что считает своим долгом подражать материнским добродетелям. К прискорбию, продолжала Леонора, им придется вскоре расстаться, хотя никто, кроме любезной матушки, не наставит на путь истинный бедную дочь... Госпожа де Бламон, увидев, что ее страстные речи не растопили ледяную корку, покрывавшую сердце Леоноры, залилась слезами. Поддерживаемая Алиной, несчастная мать вышла из комнаты.
О мой друг, если сравнить Алину с Леонорой, то между двумя сестрами не найдется почти ничего общего! Леонора не может похвастаться даже тенью добродетелей, какими отличается Алина, не правда ли? Родные сестры редко вырастают с такими разными характерами.
Но как, спросишь ты, согласовать мои выводы относительно нравственности Леоноры с теми беседами, что эта женщина вела с Климентиной? Тогда ведь она рассуждала с позиций добродетели.
«Очень просто, — отвечала Леонора, когда я задал ей этот вопрос, — мне требовалось призвать мою неблагоразумную подругу к сдержанности. На другие темы, к слову сказать, мы и не разговаривали; убеждения мои всегда были неизменными, и мне не приходилось ничего выдумывать. Как вы понимаете, я хотела уберечь Климентину от ошибок, и только. Видите ли, женщина может самостоятельно воспитать свой дух и научиться сдерживать страсти, и для этого ей не надо забивать себе голову нелепейшими учениями, между прочим весьма далекими от добродетели».
Алина возвратилась к нам вместе с Софи; Леоноре рассказали о злоключениях этой несчастной девушки, достойной лучшей участи; история Софи, поначалу тесно связанная с судьбой Леоноры, к великому нашему изумлению, не произвела на последнюю никакого впечатления, и в дальнейшем она неизменно обращалась к Софи с тоном надменным и высокомерным.