Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 58)
По-моему, от пережитых приключений Леонора ничего не выиграла, а ее ум и сердце только ожесточились. Прежде всего она потеряла веру в Бога, хотя в детстве и получила религиозное воспитание. Если верить словам Леоноры, она якобы усомнилась в существовании Бога еще в детстве, однако я полагаю, что ей больше повредило общение с дурными людьми во время ее странствий, чем чтение вольнодумных книг. Для столь юного возраста упорное отрицание Бога выглядит весьма странно. Сенвиль не спорит с женой о религии, а Леонора пользуется уступчивостью своего супруга ради утверждения однажды принятых жизненных принципов. К сожалению, в свою защиту Леонора, упорно не желающая познать истину, приводит сильные доводы, а выявить ее подлинные мысли о религии пока не удалось, хотя она до сих пор не нарушала правил признательности и приличия. Выяснилось пока немногое; несмотря на то что Леоноре крайне выгодно притворяться христианкой, она упрямо отказывается соблюдать даже самые распространенные правила католической веры. Позавчера, например, был церковный праздник. Леонору через лакея пригласили к мессе; она сухо отвечала, что никогда не присутствует на католических мессах, а госпожа де Бламон якобы имеет исчерпывающее представление о причинах подобного поведения.
Когда мы возвратились из церкви, Леонора вежливо извинилась за свой отказ, однако ее вид свидетельствовал о том, что она твердо держится своих убеждений; Должен признаться, я подозреваю, что Леонора, к прискорбию, пошла гораздо дальше несоблюдения католических обрядов и отвергла веру в Бога как таковую. Да, я считаю эту женщину законченной атеисткой; некоторые обстоятельства ее рассказов только укрепляют меня в данном предположении: опровержения заблуждений Климентины, признания, сделанные в застенках инквизиции, — это мелочи, и они меня нисколько не убеждают.[54] Мой друг, клянусь тебе, Леонора ни во что не верит. Между прочим, когда речь заходит об атеизме, она всегда отделывается смехом и шуточками. Так, она утверждала, что служители Господа показали ей настолько дурные примеры поведения, что она начала сильно сомневаться в существовании самого Господа; мы говорили ей, что подобный довод — абсолютно бездоказателен, нельзя ведь логически выводить из недостатков творения тезис о небытии Творца. Леонора шутливо отвечала, якобы она никогда не отрицала существования Бога и совсем убедится в правоте наших доводов после того, как разбогатеет и избавится от всех жизненных неприятностей; это жалкие уловки, и они не помогут ей скрыть от проницательных людей свои настоящие воззрения и избежать осуждения.
Перейдем теперь к добродетелям Леоноры; разбойники, с которыми ей пришлось некоторое время общаться, показали примеры истинной добродетели, сомневаюсь, однако же, что Леонора многому у них научилась — супруга Сенвиля либо от природы обладает бесчувственным сердцем, либо ожесточилась вследствие перенесенных несчастий, хотя кое-кто считает несчастья лучшей жизненной школой. Повторяю тебе, разжалобить Леонору невозможно, а в благотворительности она не находит для себя никакого удовольствия. Жалость, признательность, великодушие, добрые движения сердца, исключая любовь к Сенвилю, — одним словом, все лучшие душевные качества Леоноре совершенно чужды, она старается казаться добродетельной только из приличия. Если бы кому-нибудь удалось снять с ее души лакировку условностей, тогда, возможно, знаток человеческого сердца увидел бы перед собой жестокое создание, при всем том одаренное отменным умом, что, кстати, отличает многих современных женщин. Бесчувственность, впрочем, такого рода душам несвойственна.[55] Леонора никогда не оставалась вполне безразличной, она всегда стремилась или к великим добродетелям, или же к великим порокам. Одаренная от природы добродетелью, пороки она приобрела по зрелом размышлении, в силу своих жизненных принципов. Если ей в неполные восемнадцать лет достало стоицизма, чтобы изгнать жалость из собственного сердца, кто знает, в кого она превратится лет этак под сорок. Пока она ведет себя прилично из гордости, ну, а если о себе заявят гораздо более сильные чувства? Лишенная положительных принципов морали, отравленная ядом нравственного скептицизма, неспособная из-за своей душевной черствости противодействовать порокам, такая женщина будет выходить из апатии только ради острых наслаждений и со временем превзойдет Мессалину и Феодору: последние приобрели известность как развратницы, а вот наша подруга постепенно может сделаться отъявленной злодейкой.[56]
Как-то раз госпожа де Бламон по привычке раздавала милостыню беднякам, которые часто обращались за помощью к хозяйке Вертфёя; Леонора, оказавшись поблизости, жестоко высмеяла благотворительность собственной матери, что произвело на свидетелей этой сцены неприятное впечатление. Леонора наотрез отказалась помогать нищим. Раздосадованная госпожа де Бламон спросила свою дочь, почему она поступает с таким жестокосердием.
«Вы же сами были несчастны, — обратилась к Леоноре эта добрая и сострадательная женщина, — и после всех пережитых вами страданий вы отказываете нищим в нескольких медяках?»
Леонора отвечала, что во всех жизненных ситуациях она предпочитает руководствоваться твердыми нравственными принципами; милостыня же, по ее мнению, величайшее зло; только никчемные бездельники соглашаются существовать за счет других людей; нищие, эти вредоносные пиявки, паразитирующие на теле государства, размножаются из-за неумеренной благотворительности; если бы все порядочные граждане следовали ее примеру, продолжала Леонора, и гнали нищих вон, то эти бездельники, привыкшие набивать себе карманы деньгами добродушных глупцов, снова бы занялись своим ремеслом, возвратились бы в родные деревни, где помогали бы престарелым родителям, о которых теперь они и думать забыли... Человек, одаренный от природы способностями, достаточными для того чтобы стать отличным ремесленником, превращается у нас в лодыря, исправно получающего деньги за безделье; такой субъект, конечно же, будет кричать на всех углах о своих несчастьях, вместо того чтобы, засучив рукава, поработать на собственное благо. Следовательно, милостыня — дело отнюдь не доброе, а скорее предосудительное.
«Именно потому что я сама была несчастлива, — продолжала разглагольствовать Леонора, — я знаю, что можно бороться с трудностями, не рассчитывая на постороннюю помощь. Иногда мне, впрочем, оказывали поддержку, я имею в виду Гаспара и де Берсака, но даже если бы они мне в ней и отказали, я все равно достигла бы заветной цели, с удвоенной энергией и ловкостью парируя удары завистливого рока. А знаете ли вы, — обратилась Леонора к своей матери, — кем станет человек, которого вы только что неосторожно ссудили деньгами? Прекратите ему помогать, и он тут же станет разбойником. Привыкнув к приятному безделью, когда деньги даются просто так, достаточно только их вежливо попросить, никчемный нищий при первом же отказе приставит к вашему виску пистолет».
«Софизмы, игра остроумия, — возражала госпожа де Бламон, — возможно, вы в чем-то правы, но мне бы не хотелось слышать от вас такие рассуждения. Мольбы несчастных волнуют мое сердце, и мне все равно, кто просит у меня милостыню, хотя я прекрасно понимаю, что иной раз по ошибке случается помогать и недостойным людям. От благотворительности я испытываю невероятную радость, и этого достаточно, чтобы я так поступала. Допустим, ко мне обратится за помощью бездельник, избегающий работы. Ну и что же из того? Я ссужу его деньгами с еще большим удовольствием, чем обычного нищего; повторяю вам, меня просто радует, когда я оказываю помощь, так что удовольствие мое нисколько не уменьшится, если вместо порядочного человека мною будет облагодетельствован бездельник. Вы удивлены? Но бездельник, получив от меня деньги, будет радоваться в тысячу раз сильнее, чем честный труженик. Вы считаете благотворительность злом, но не большее ли зло отказывать в помощи попавшим в беду ближним? Итак, во избежание большего зла я удовлетворяюсь меньшим, и таким способом освобождаюсь от великого греха, что совершают мои излишне осторожные подруги».
«Отказывать в помощи несчастным ближним еще не значит совершать
Поначалу никто, разумеется, не признается в удовольствии, получаемом от раздачи милостыни. Возможно, ощущения такого человека на первых этапах благотворительности несколько отличаются от ваших; однако сам факт удовольствия неопровержимо свидетельствует о том, что вы, помогая бедным, преследуете лишь свои личные цели и, следовательно, не совершаете никакого доброго дела. Разве эгоизм — это добродетель? Не вернее ли будет считать его опаснейшим пороком? Вы раздаете деньги нищим, а затем благодушно отдыхаете, тогда как несчастные бездельники, доставив вам минутное удовольствие, кончают свою жизнь на плахе. Предположим, что у вас в кармане весело позвякивают сто луидоров и вы готовы их истратить немедленно. Вам хотелось бы приобрести какую-нибудь драгоценность, но тут как из-под земли возникает назойливый нищий; после минутного раздумья вы отказываетесь покупать драгоценность и отдаете сто луидоров незваному просителю; вы думаете, что совершили доброе дело? Ошибаетесь, ибо вы всего лишь уступили сильному желанию: прельстившись перспективой избавить от нужды бедняка, что будет вас вечно благодарить за это, вы отвернулись от драгоценности. Иными словами, вы поступили эгоистично, потому что думали только о своем собственном удовольствии: никакой добродетели в ваших действиях не наблюдается. Прикрываясь напыщенными фразами, вы наслаждались, и только. Ну, а если я докажу вам, что любезная ваша благотворительность, которая, как выяснилось, не приносит людям ни малейшей пользы, приводит, помимо прочего, к весьма печальным последствиям? Изменится ли от этого ваше решение? Когда продаются, к примеру, ювелирные украшения, в стране развивается промышленность, расцветают искусства. Раздача милостыни, напротив, поощряет неблагодарных бездельников и распутных негодяев. Они, как я вам уже говорила, не задумываясь, приставят вам к горлу кинжал, если вы откажетесь по доброй воле открыть для них ваш кошелек. Вы называете меня жестокосердной, хотя из нас обеих именно я отличаюсь истинной добродетелью. Да, я всегда отгоняю от себя нищих, но отказ мой заставляет лентяев, отвыкших от работы из-за вашей неуместной щедрости, энергично трудиться; гоните от себя докучливых просителей, и они станут полезными для государства работниками; избавляйтесь скорее от мнимого милосердия, ведь из-за него только умножаются ряды преступников. Пример с драгоценностями, по-моему, достаточно убедителен, но я не собираюсь им ограничиваться. Допустим теперь, что вы решили потратить сто луидоров на какую-нибудь глупую и пустую забаву, например использовали их вместо камешков, играя в так называемые блинчики, — ну и прекрасно! Предаваясь ребяческим забавам, вы, по крайней мере, не совершаете никакого зла, поддерживая же праздных бездельников, вы наносите обществу ощутимый вред. И в том и в другом случае вы теряете ваши сто луидоров, но, играя в блинчики, вы избавляете государство от тысячи неприятностей, с какими ваши сограждане столкнутся во втором случае, когда вы, прикрываясь такими высокими понятиями, как благотворительность и человеколюбие, беспечно умножаете число бесполезных паразитов; поймите же меня, наконец: добродетель вовсе не сводится к жалости, кстати губительной для тех, кому мы оказываем помощь. Спасти несчастных можно лишь суровой требовательностью».