Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 47)
«Дитя мое, — сказал мне он, когда я уселась, — ради вас мне пришлось поступиться долгом — немногие женщины получали от меня подобные милости; не буду скрывать, вы мне понравились. Судьба ваша в ваших руках; вы сами видели, что произошло вчера с одной из ваших подруг; те же самые мучения выпадут и на вашу долю, так что завтра в это же самое время я уже не в силах буду вам помочь. Видите ли, власть моя имеет определенные границы. К пытке, нечего греха таить, приговариваются лица, заранее осужденные на смерть. Вы понимаете теперь, что на карту поставлена ваша жизнь, и я должен вас предупредить, что вам не удастся ее спасти, если вы не согласитесь стать моей рабыней, готовой повиноваться любым моим причудам, даже если они, — бесстыдно добавил инквизитор, — вызовут у вас отвращение... Мы не походим на заурядных обывателей, и вы обязаны отдавать себе в этом отчет... Когда в твоем распоряжении множество женщин, ухаживать за ними бессмысленно; мы ничем не отличаемся от восточных деспотов, мы можем позволить себе любые удовольствия и не несем за них ни малейшей ответственности; богатства наши неисчислимы; в любую минуту мы вправе приговорить к смерти даже самого знатного из подданных испанского короля; вокруг нас увиваются толпы прислужников. Не успеем мы чего-либо захотеть, как наше желание тотчас же исполняется. Все это растлевает наши нравы и извращает вкус. Вам, разумеется, придется вытерпеть от меня многое, однако это все же, мне думается, лучше, чем гореть в пламени костра. По натуре я человек добродушный; поверьте мне, я не хочу отдавать унизительные приказы, чтобы сломить ваше сопротивление, ибо передо мной вы абсолютно беззащитны. Поразмыслите о том, в каком незавидном положении вы оказались: француженка, вдали от родной страны, поссорившаяся с родителями... Обладай вы хоть тысячью жизнями, беспомощное создание, и мне захочется лишать вас по одной из них каждый день, никто на этой земле даже не спросит меня, почему я решил так поступить. Сознавая свое ничтожество, вы должны без промедления склониться перед моим могуществом, отбросить ненужную гордость... Этим утром я подвергну вас кое-каким предварительным испытаниям, чтобы убедиться в вашей покорности. Если вам посчастливится мне угодить, то ближайшую ночь мы проведем в одной постели».
«О милостивый государь, — сказала я, бросившись в ноги мерзавцу, который по воле случая стал моим господином, — власть, которой вы добиваетесь, у вас в руках; раньше вы распоряжались телами людей, а теперь я ощущаю потребность вам покориться в глубине собственного сердца. Ах! Пожалуйста, не приказывайте и не отдавайте команды, ведь благодаря своим качествам вы уже завоевали мое сердце: какая власть, даже могущественнейшая, может сравниться по силе с правами любви?.. Ни одна женщина, пожалуй, не говорила вам таких слов: смиренные рабыни, они спешили предупредить любой каприз своего господина, хотя и презирали его в душе; вы же пробудили во мне совсем иное чувство. Так дайте же мне возможность насладиться этими изысканными ощущениями; не лишайте меня удовольствия рассказывать вам о моих переживаниях; не позволяйте остынуть сердцу, в котором царит ваш образ... Нет, прошу вас, не отвергайте моей любви, и мы будем вместе вкушать ее удовольствия...»
«Как это? — в изумлении вымолвил монах, приглашая меня сесть рядом с ним. — Неужели я мог внушить тебе нежные чувства?»
Потупив взор, я густо покраснела.
«Дитя мое, правда ли, что ты меня любишь?»
«Да, — отвечала я, бросая на инквизитора страстные взгляды, — ни от кого из мужчин, признаюсь вам, я не ожидаю такого счастья... Если бы вы, к моей радости, любили меня, по крайней мере, в два раза слабее, чем я вас, то все женщины мира завидовали бы моей судьбе. Но, увы! — продолжала я сквозь слезы, казавшиеся вполне искренними. — Какие обманчивые надежды! Неужели я осмелилась влюбиться в такого могущественного владыку? Ах, если бы он хотя бы на секунду забыл о своем величии, отбросил прочь свои важные титулы, при одном упоминании которых содрогается от страха вселенная, если бы он оставался только галантным кавалером, тогда бы несчастная девушка могла бы свободно соединиться с возлюбленным, достойным того, чтобы за ним ухаживали прекраснейшие королевы».
Самолюбие порой вводит нас в заблуждение; преподобный отец дон Криспо Брутальди Барбарибос де Тортуренсия, самый уродливый из мужчин, возомнил себя писаным красавцем — еще прекраснее Адониса. Человек порочный и надменный, он сразу же принял за истину мои слова, поверил, что любим, а затем, видимо, одобрил мой выбор.
«Дитя мое, — обратился ко мне дон Криспо, — если бы я раньше знал, какие чувства ты ко мне испытываешь, то, конечно же, избавил бы тебя от многих неприятностей. Здесь мы привыкли к обществу красивых женщин, хотя они угождают нам и против воли. Но вот любовь... Это чувство доселе мне неизвестно; первый опыт с тобой я проделаю с величайшим наслаждением! Мне почти не приходилось встречаться с такими симпатичными девушками, такими очаровательными... Пусть так! План мой от этого нисколько не меняется. Вечером ты снова придешь в гости ко мне, и мы проведем вместе восхитительную ночь».
«О Небо! Что вы говорите! — вскричала я в ужасе. — Наслаждаться любовью среди палачей! Вдыхать аромат роз, не освободившись от цепей рабства! Как смогу я внимать голосу моего сердца в этом мрачном застенке? Душа моя, пылающая любовью к вам, здесь останется для вас недоступной. Вы будете обнимать бесчувственную куклу, а не нежную женщину, любящую вас до безумия! Ах! Вы не знаете, какими бывают француженки, с их живым воображением и пылким темпераментом: от безделицы они приходят в восторг, и от безделицы же и расстраиваются; любой, даже самый достойный любовник не получит желаемого наслаждения, если он не сумеет разжечь воображение француженок, поклоняющихся исключительно химерам; хотеть нравиться еще не значит уметь... Бежим же из этой грязной клоаки; у вас, наверно, имеется дом в деревне — там нас и поджидает счастье; мы отдадимся сладостному чувству под воркование влюбленных голубков... Давайте, давайте же, умоляю вас, снимите с моих рук эти тяжкие цепи и вместо них украсьте меня цветочными гирляндами, ведь загородные луга изобилуют цветами, из их лепестков мы соорудим трон, и на нем вы, кого я обожаю, одержите надо мной победу; флора и Зефир будут услаждать наши любовные игры: мы будем утопать в разнообразнейших наслаждениях, улыбающаяся природа будет нас вдохновлять и возбуждать — одним словом, весь мир будет принадлежать нам одним».
«Пленительная сирена, — прервал мои речи дон Криспо, привлекая меня к себе, — позволь мне поцеловать эти сладкие губки, откуда исходят такие приятные слова».
Но я проворно уклонилась от его объятий.
«Нет! — вырвалось у меня. — Почему я должна вам уступать, ведь пока вы мне ничего определенного не обещали? Поцелуй, которого вы так настойчиво домогаетесь, является сладостным залогом любовной страсти; сердце приказывает мне подчиниться, но разум протестует. От увиденного и услышанного в этих мрачных застенках голова у меня идет кругом, страх парализует волю... Бежим же отсюда, скорее покинем эти стены, и тогда вы увидите, какой может стать женщина, опьяненная любовью!»
«Хватит, плутовка, хватит! — в порыве страсти вскричал монах. — Твои пылкие взоры, сладкие речи совершенно меня покорили. Я не узнаю сам себя... Когда стемнеет, за тобой зайдет мой верный слуга, ты пойдешь следом за ним. Я буду ждать тебя в моем загородном доме, так что мечты твои сбываются. Но если ты меня обманула и хочешь бежать...»
«Великий Боже! — вырвалось у меня будто бы в гневе. — Оставьте, оставьте скорее этот угрожающий тон. Чего вам бояться, ведь вы уже завоевали мое сердце? Мало вам разве моей любви? Ее цепи намного прочнее оков инквизиции, так что доверьтесь этому сладостному чувству, ведь я сгораю от любви к вам».
Когда я выходила из комнаты, дон Криспо упивался любовными грезами, так что задуманное мной удалось на славу. Не успела я войти в камеру, как шпионка набросилась на меня со своими вопросами; сославшись на усталость, я быстренько от нее отделалась и притворилась спящей...
В назначенный час в двери камеры постучали. Уповая на мою счастливую звезду, я пошла вслед за лакеем. Я твердо решила избавить себя от домогательств дона Криспо, хотя он на вполне законных, вернее беззаконных, основаниях мог даровать мне свободу; возвращаться обратно в камеру мне, разумеется, тоже не хотелось.
«Мой господин уже выехал, — шепнул мне на ухо лакей, посланный за мной доном Криспо, — мы с вами поедем в этой карете; пока мы не доберемся до загородного дома его сиятельства, я своей жизнью за вас отвечаю».
Я промолчала. Мы разместились в карете, и менее чем через два часа тройка великолепных мулов доставила нас в деревню, удаленную более чем на шесть льё от Мадрида. Несмотря на непроницаемую тьму, я старалась запомнить местность, примыкающую к дому дона Криспо. Вскоре вы поймете, зачем мне понадобились эти предосторожности.
Монах, не находя себе места от любви и нетерпения, поджидал меня в салоне, обставленном довольно-таки изящно. Одеться дон Криспо предпочел на манер французских дворян, отдыхающих в деревне, что делало его еще крупнее и ужаснее.