Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 43)
«О справедливость! — вскричал несчастный предводитель, наблюдая эту ужасную сцену. — Тебя называют
Но все эти глубокие рассуждения стали добычей ветра; не отличая правых от виноватых, альгвасилы связали нам руки, после чего мы, словно вьюки, были приторочены к седлам и кавалькальда поехала в сторону Мадрида. Нас доставили во дворец Инквизиции как бродяжничающих цыган, повинных в многочисленных преступлениях, которые, правда, были нами совершены без кровопролития. Юридическая тонкость, скажете вы, но из-за нее мы моментально очутились в застенках инквизиции, вместо того чтобы предстать перед обыкновенными судьями.
«Сладостная добродетель, — сказала себе я тогда, — стоит ли воскурять фимиам перед твоими алтарями? Чего я в итоге добилась, посвятив тебе всю свою жизнь? Могу ли я надеяться на суд скорый и справедливый? Кто защитит мою невиновность? Какие права у меня остались, чтобы самой доказать ее?»
В Мадриде нас отвели к алькайду. Окруженные толпой праздных зевак, мы молча выслушивали приказы алькайда, которому было поручено развести нас по различным тюрьмам.
«О Леонора! Прощай, прощай навеки! — сказал мне Бригандос, когда стражники повели его в сторону. — Позаботься, пожалуйста, о моей дочери, если, конечно, вас поместят в одну камеру. Моя добродетельная подруга, ты попала в беду из-за неосторожности Бригандоса, однако же, прошу тебя не забывать о том, что он оказал тебе помощь в трудную минуту и, кроме того, нежно тебя любил, хотя и не осмеливался в этом тебе признаться».
Откровенные слова Бригандоса несказанно меня изумили, но пока я приходила в себя, стражники, скрутив нашего предводителя, в глазах которого блестели слезы, скрылись в толпе.
«О Небо! — размышляла я. — Среди благородных людей я встречала только жестокосердие, все они хотели злоупотребить моей слабостью и невинностью, и только предводитель разбойников показал себя человеком порядочным и сострадательным... А вы, люди из общества! Признайтесь откровенно, либо ваши законы несправедливы, либо их исполнители развращены и продажны! Несчастный главарь цыган, разумеется, занимался рискованным ремеслом, и я не собираюсь его здесь оправдывать, но в душе он всегда был справедлив, отличался деликатностью и чувствительностью — неудивительно, что он проиграл. Среди гнусных извращенцев и лицемерных злодеев, составляющих так называемое общество, благородный преступник, неравнодушный к голосу добродетели, непременно должен погибнуть.[46]
По счастью, камера моя находилась по соседству с камерой Климентины; какое неожиданное утешение!
На следующий день каждая из нас в отдельности была подвергнута продолжительному допросу. На допрос я пошла вслед за Климентиной; она мне сказала, что, по-видимому, перед ней инквизиторы успели побеседовать с двумя цыганками. Девушки повстречались с Климентиной в тюремном коридоре, но они, к сожалению, не произнесли ни слова; едва Климентина успела поделиться со мной этими новостями, как стражники, вошедшие в мою камеру, повели меня на допрос.
Вскоре мне пришлось увидеть главного инквизитора; он сидел в своем кабинете один. Сенвиля, вероятно, допрашивал какой-то мелким чиновник, зато восседавший передо мной господин явно походил на важного начальника; представьте себе мужчину в возрасте сорока пяти лет, статного и кичливого, сложенного как Геркулес, пышущего силой, энергией и здоровьем, с мрачным взглядом и суровым выражением лица, с голосом хриплым и угрожающим, и тогда вам станет ясно, что я столкнулась скорее с неумолимым судьей, чем со справедливым и добродушным служителем Церкви, милосердно направляющим заблудшую паству на путь истинный.
Инквизитора звали дон Криспо Брутальди Барбарибос де Тортуренсия. Когда я подошла к нему поближе, он приказал мне пасть на колени перед распятием, с тем чтобы искренне помолиться Господу; пока я молилась, дон Криспо не сводил с меня своего сурового взгляда: на лице его читались злорадство и какое-то похотливое любопытство. Помолившись для вида, я поднялась на ноги; инквизитор приказал мне подойти к нему поближе и какое-то время бесцеремонно разглядывал мое лицо. Затем, перейдя на «ты», он спросил, сколько мне исполнилось лет.
«Около восемнадцати», — отвечала ему я.
«Ты девственница или уже была замужем?»
«У меня есть муж; меня похитили у моего супруга в Италии, и теперь я ищу его по всему свету; случайно я встретилась с цыганами, и они забрали меня с собой».
«Выходит, ты не цыганка?»
«Я присоединилась к ним по воле случая».
«Но кто ты такая?»
Я вкратце рассказала инквизитору историю моих злоключений.
«Ну-ну, рассказывай мне сказки! — рассмеялся дон Криспо. — Я прекрасно знаю, что ты мошенница, жалкая бродяжка».
«Клянусь, я рассказала вам сущую правду».
«Цыгане, наверное, вволю тобой попользовались, не совершали ли они над тобой насилия?»
«Их поведение было безупречным; смею надеяться, вы обойдетесь со мной точно так же, как и они».
«По заслугам и честь; ты ведь надругалась над святыми дарами, не правда ли? Нам, впрочем, твои делишки прекрасно известны, так что мы решили поджаривать тебя на медленном огне в течение часов этак двенадцати, но перед пыткой тебя, разумеется, хорошенько отделают плетьми».
«О Небо! Допустим, я почему-то не верю в святость причастия, но разве за это меня должны карать смертью? Разве миролюбивый Бог требует от священников проливать человеческую кровь?»
«Похоже, ты не испытываешь почтения к церковным обрядам?»
«Я признаю существование доброго Бога, который не одобряет человекоубийства».
«Ты ошибаешься. Господь приказал уничтожать неверных, он повелел своему народу стереть с лица земли идолопоклонников, а его сын сказал: “Не мир пришел я принести, но меч”».
«В таком случае считайте, что я не христианка».
«Именно потому ты и будешь коптиться на медленном огне. Тебе, впрочем, время от времени дадут возможность несколько освежиться, иначе пятнадцатичасовую пытку не выдержать».
«В молитвах я буду призывать Бога единого и святого, и он, полагаю, спасет меня от мучителей; пророк Даниил взывал к Богу из львиного рва, и он был услышан».
Слезы против воли брызнули у меня из глаз.
Тогда инквизитор как-то странно посмотрел мне в лицо, так что я содрогнулась от ужаса; дон Криспо плотно сжал губы и какой-то неясный хриплый звук вырвался у него из груди. Затем он спросил, не объясняются ли мои слезы чистосердечным раскаянием. Я отвечала, что не чувствую за собой никакой вины и, следовательно, не должна терзаться угрызениями совести. Продолжая пристально меня разглядывать, инквизитор часто задышал, а потом его рука начала как-то странно двигаться туда-сюда, отчего я испугалась еще сильнее. Ерзая на кресле, дон Криспо явно увлекся этим новым занятием; как я заметила, он, в сильном возбуждении, едва сдерживал стоны... Инквизитор протянул мне руку, приглашая приблизиться к нему. Дотронувшись до моего пояса, он как бы случайно положил мне руку на бедра. Я почувствовала, как он меня щиплет. Перестав плакать, я смело посмотрела ему в глаза. Забывшийся развратник, представьте себе, спасовал перед моей добродетелью; отведя назад свою руку, он приказал мне встать перед ним на колени; я подчинилась, постаравшись, насколько то было в моих силах, отползти от него; дотронувшись до выреза моего платья, он, тем не менее, тут же притянул меня к себе, так что я оказалась зажатой между его ногами. Схватив меня за руки, он потребовал, чтобы я, обнимая ему бедра, прочитала «Отче наш». Я сказала, что не помню слов. Тогда он попросил прочитать любую другую молитву. Я отвечала, что в дальних странствиях отвыкла молиться вообще и ныне призываю Господа лишь мысленно, моля его избавить меня от мучителей, замышляющих мою гибель.
«Ты безбожница», — заявил инквизитор, коснувшись пальцами выреза моего платья; для приличия он поправил косынку, но затем принялся щупать мне грудь; я немедленно отодвинулась в сторону...
Снедаемый сладострастием, инквизитор тем временем в крайнем раздражении возобновил свои непристойные манипуляции, на которые я обратила внимание, когда он еще сидел за столом; обругав меня два или три раза, он внезапно заявил, что сейчас начнется допрос.
«Но зачем?» — удивилась я.
«Дабы открыть твои преступления».