Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 45)

Гробовое молчание стражников, всякий раз попадавшиеся нам на глаза многочисленные статуи то святых, то Пресвятой Девы или же фрески с изображением пыток, заунывное лязганье дверных засовов — а по мере нашего продвижения вперед двери то открывались, то закрывались, — беспросветная тьма, царившая в подземельях инквизиции, редкие лампадки, теплившиеся перед иконами, высокие и сырые арочные пролеты, крики и глухие стенания, доносившиеся порой из других казематов, — все это нагнало на меня такой ужас, что я едва могла передвигать ноги. Наконец мы дошли до последней двери. Не успел наш проводник дотронуться до замка, как дверь тотчас же отворилась. Стражники, убедившись в том, что их пленницы перешагнули через порог, двинулись обратно.

Я оказалась в обширной зале с высоким сводчатым потолком, по форме напоминавшей параллелограмм. Несмотря на слабое освещение, я узнала в господах, восседавших за длинным столом, главного инквизитора, первого викария мадридского архиепископа, присутствовавшего на допросе по долгу службы, и секретаря суда. В трех углах этого страшного помещения были расставлены различные орудия трех видов пыток, применяемых испанскими инквизиторами; как вы понимаете, речь идет о пытках с помощью веревки, воды и огня.[48] Рядом с этими невеселыми орудиями стояли палачи, по двое возле каждого. Палачи были одеты в черные балахоны, а на голове у этих мучителей красовались капюшоны с прорезями для глаз. В камере пыток царила мертвая тишина.

Нежная и очаровательная дочь Бригандоса Кастеллина ожидала нас у входа: очевидно, ее привели сюда вместе с нами. Признаюсь вам, я изрядно перепугалась, но, помня слова алькайда, не теряла присутствия духа. Снисходительность инквизитора, на которую мне только и оставалось надеяться, объяснялась чувством, которое, думала я тогда, он испытывает ко мне. Выбирать не приходилось, но, верите ли, иногда мне казалось, что лучше умереть от пыток, нежели ублажать дона Криспо. Но как бы там ни было, я все-таки могла рассчитывать на спасение, хотя и трепетала от страха, наблюдая описанные выше приготовления к истязаниям.

Нам, то есть, мне, Климентине и Кастеллине, приказали встать на колени лицом к столу. Затем инквизитор спросил, по какой причине мы согласились подвергнуть гнусному осквернению святые дары. Мы отвечали, что нам подобные действия совершенно неизвестны. Вмешавшийся в ход допроса викарий заметил, что глупо упираться, коль скоро наши сообщники во всем чистосердечно сознались.

Кастеллине задали вопрос, не живет ли она в преступном браке с родным отцом: та с клятвами отрицала такое обвинение. Инквизиторы поинтересовались, не спала ли Кастеллина со своим братом. Та отвечала, что у цыган братья и сестры часто становятся супругами; следуя обычаю, Кастеллина должна была выйти замуж за брата, но до свадьбы пока дело не дошло, а следовательно, не было и любовной связи; желая сохранить в чистоте свое тело до свадьбы, Кастеллина, в отличие от других цыганок, не занималась проституцией; если инквизиторы сомневаются в ее девственности, то ничто не мешает им убедиться в этом, осмотрев ее.

Святые отцы спросили, является ли Кастеллина доброй католичкой. Та ответила отрицательно. Нам задали тот же самый вопрос — мы обе отреклись от католичества. Но почему, с удивлением спрашивали инквизиторы, Кастеллина не верит в таинства христианства? Дочь Бригандоса сказала, что она не считала это своим долгом, а значит, и не могла быть христианкой. Когда нас спросили о том же, мы заявили, что католический культ, по нашему мнению, оскорбителен для Всевышнего, и мы решили отвергнуть столь нелепую веру еще в юношеские годы.

— Какой опасный ответ! — вырвалось у госпожи де Бламон. — О Леонора! Вы должны были вести себя осмотрительнее.

— Даже под пыткой, сударыня, — отвечала Леонора, — я бы не стала скрывать свои религиозные убеждения.

— О Боже праведный! — сквозь слезы вымолвила нежная и деликатная госпожа де Бламон, крайне обеспокоенная той резкостью, с какой Леонора задела набожность и благочестивые чувства родной матери.

— Дама, достойная всяческого уважения, — сказал граф, взяв за руку свою давнюю подругу, — ваше чистое сердце не выносит подобных вольностей; будьте, однако же, снисходительны, позвольте вашей дочери продолжить рассказ... Ну, что ж, Леонора? Какие вопросы вам задавали потом?

— Не перешли ли мы в иудейскую веру, спросили нас, — продолжала свое повествование любезная супруга Сенвиля. — Мы отвергли и это обвинение; впрочем, мы сознались в деизме, при этом твердо заявили, что отречься от него нас не заставить даже самым свирепым палачам. Не помогали ли мы цыганам в их мошеннических проделках, продолжали допрашивать инквизиторы. Разумеется, не помогали, отвечали мы. Наконец нас обвинили в поклонении дьяволу. Мы энергично протестовали.

Когда все наши ответы были занесены в протокол, нам разрешили подняться с пола. Мы с Климентиной сели на скамейку, напротив секретаря суда, который остался стоять у стола; первый викарий и инквизитор с удобством расположились в креслах, находившихся в свободных от пыточных орудий углах залы. Подозвав Кастеллину к себе, инквизиторы приказали ей раздеться. Подавшись от испуга назад, девушка отвечала, что еще ни один мужчина не видел ее обнаженной. Инквизитор сказал, что раздеться ей все равно придется, ведь по законам трибунал должен удостовериться в чистоте ее тела: то, что миряне считают проступком, перестает быть таковым в глазах служителей Господа; поскольку Кастеллина продолжала упорствовать, дон Криспо отдал соответствующий приказ двум палачам, и через какое-то мгновение на теле Кастеллины не осталось даже нитки; исполнив порученное им дело, палачи разошлись по своим углам; между тем один из них взял в руки металлическую лопаточку и начал ее нагревать над пламенем, ожидая, по-видимому, нового приказания.

«Мы хотим, — обратился тогда инквизитор к несчастной девушке, раскрасневшейся от стыда и заливавшейся горькими слезами, — внимательно осмотреть все части вашего тела, на котором, возможно, находятся следы договора с дьяволом; подойдите к нам поближе...»

Когда Кастеллина приблизилась к инквизиторам, дон Криспо, приподнявшись с кресла, поместил девушку между собой и викарием, так что они оба могли свободно рассматривать открывавшиеся перед ними прелести юной цыганки. Спустя некоторое время Кастеллине приказали переменить позу, что разнообразило наблюдения монахов. В сосредоточенном молчании инквизиторы выполняли свой долг, в сомнительных же случаях они, не доверяя глазам, ощупывали испытуемую пальцами, а для облегчения своих трудов заставляли Кастеллину принимать различные позы. Экзамен явно затянулся: судьи в течение часа успели осмотреть бедную девушку со всех сторон раза три, и наконец инквизитор, прервав молчание, заявил, что на левой груди ему посчастливилось обнаружить подозрительное черное пятнышко; викарий не замедлил подтвердить слова своего собрата по ремеслу; секретарь прилежно записал в протоколе, что на помянутой части тела Кастеллины благодаря бдительности инквизиторов был обнаружен знак, неопровержимо свидетельствующий о заключении обвиняемой договора с дьяволом. Секретарю между тем поручили наблюдать за тем, как поведет себя это дьявольское отродье, когда к нечестивому пятну будет поднесено раскаленное железо. Результаты этих занимательных наблюдений также должны были быть занесены в протокол. Жертва, по словам инквизиторов, ничего не почувствует, коль скоро она и в самом деле носила знак сатаны. Несчастная дочь Бригандоса, видя, как к ней приближается вооруженный раскаленной лопаточкой палач, умоляла избавить ее от этого испытания, поскольку пятно, якобы, находится у нее на теле с самого рождения. Напрасные мольбы: дон Криспо, зажав в кулаке грудь Кастеллины, показал палачу, куда следует поднести лопаточку. Я почувствовала запах горелого мяса; Кастеллина, между тем, страшно кричала.

«Продолжим, — сказал инквизитор, видя, что пытка не принесла желаемых результатов, — попробуем применить иные средства: уж слишком очевидно, — продолжал дон Криспо, — что тварь эта продала свою душу дьяволу, а раз преступница отказывается признаваться по-хорошему, нам придется получить от нее ответ с помощью пыток».

Заплечных дел мастера мигом подтащили Кастеллину к огню, и я стала свидетельницей ужасного истязания. Едва язычки пламени коснулись натертых горючим веществом ступней Кастеллины, та, дико крича, созналась в том, что действительно была посвящена дьяволу еще в раннем детстве. Инквизиторы спросили, какими мотивами руководствовались тогда ее родители, а так как Кастеллина затруднилась ответом, палачи снова подтащили ее поближе к огню.

Какое-то время жестоко истязуемая девушка молчала, но потом, не выдержав мучений и, по-видимому, желая прекратить пытку любой ценой, заявила, что ее родители просили дьявола сделать свою дочь богатой и счастливой; договор с дьяволом, уверяла Кастеллина, не противоречит догматам принятой среди цыган веры. Под конец инквизиторы потребовали назвать имена сообщников Бригандоса, присутствовавших при совершении сатанинских обрядов. Кастеллина не смогла назвать ни одного имени. Несчастную в очередной раз подтолкнули к огню. С дикими воплями Кастеллина вырвалась из рук палачей и подскочила вверх примерно на два фута, черты лица ее исказились до неузнаваемости, вставшие дыбом волосы производили жуткое впечатление, из-за сокращения мускулов тело бедной девушки искривлялось и дергалось. Мне же оставалось только жалеть несчастную и трепетать от ужаса.