Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 42)

Прервав свой мрачный рассказ, подруга моя залилась слезами. Я не стала ее утешать, так как считала, что наступила удобная минута для серьезного разговора. Долой сантименты — время нанести решительный удар!

«Ну, что ж, — сказала ей я, — ты наказана; твои порочные взгляды обнаружили полную несостоятельность перед лицом опыта. Разумные доводы, которыми я пыталась опровергнуть твои софизмы, ничему тебя не научили, быть может, это маленькое приключение пойдет тебе на пользу. О Климентина! Почему ты вбила себе в голову, будто нелюбимый человек способен доставить женщине острые наслаждения? Какое дело до твоих удовольствий негодяю, заплатившему тебе за любовь?

Климентина, теперь ты, надеюсь, будешь умнее; жестокие угрызения совести, на твое счастье, спасут тебя от полного развращения. Недавно ты горячо оправдывала все эти пороки и даже утверждала, что они идут на пользу любви: помнится, ты называла их порождениями природы.[44] Прости... Мне казалось, что ты была с ними прекрасно знакома. Твои страдания, однако же, убеждают меня в обратном. Перестань отныне забивать себе голову нелепыми суждениями, откажись от пустого тщеславия, которое вынуждало тебя превозносить человеческие заблуждения, и не защищай по крайней мере те пороки, какие никогда тебе не были свойственны».

Со слезами на глазах Климентина заключила меня в свои объятия. Упрашивать ее вести себя осмотрительно показалось мне излишним: по всей вероятности, она чистосердечно раскаивалась. Когда Климентина несколько успокоилась, я, растроганная слезами подруги, попыталась ее утешить и потом мы спокойно заснули.

На следующий день нам нанесла визит Флорентина, сопровождаемая той самой цыганкой, что дала Климентине злополучный адрес. Подруга моя не удержалась от упреков; по моим наблюдениям, Климентина провинилась лишь в том, что не сумела вовремя отогнать от себя дурные мысли, зато цыганка оказалась законченной развратницей, к тому же склонной сбивать с пути истинного своих подруг.

«Ну-ну, — отвечала Альдонса, — в нашем ремесле ломаться не приходится; неужели ты думала, что попадешь в объятия Амура и будешь спать с ним на лепестках роз? Я, допустим, ошиблась, так как все уверяли меня, что там живет благородный юноша, ну и что? Какое это имеет значение? Моя дорогая подруга, заплатив деньги, мужчины менее всего склонны потакать нашим капризам, их заботит лишь собственное удовольствие... Я подыскала тебе приличного клиента, а ты не сумела воспользоваться благоприятным случаем. Мы вели себя более покладисто, чем ты. Нас никто не изнасиловал... Дитя мое, ко всему привыкаешь, а привыкнуть к подобному обхождению, поверь мне, — сущие пустяки. Нас попросили навестить известный тебе дом во второй раз, и вот, как видишь, в кармане у меня бренчат двадцать пять пистолей. Разве можно выручить такие деньги за обычные удовольствия? Между прочим, в нашем деле следует стремиться к одной лишь наживе, и если извращенцы платят нам больше, чем нормальные мужчины, то мы в первую очередь будем удовлетворять именно извращенцев».

Альдонса, к слову сказать, считалась среди цыганок отъявленной развратницей; справедливости ради замечу, что ее подруги никогда нам не говорили подобных гадостей. Раздраженные речами Альдонсы, мы с Климентиной хотели было прервать нашу беседу под каким-то благовидным предлогом, но помешала нам это сделать донна Лауренсия. Ворвавшись к нам в комнату, хозяйка сообщила, что два доминиканских монаха горят желанием познакомиться с нами, и, не дав нам времени на ответ, втолкнула их в нашу спальню.

«Минуточку, сударыня, — обратилась я к этой наглой сводне и, замирая от страха, поднялась с дивана, — двое почтенных гостей, смею надеяться, нуждаются в обществе двух, а не четырех женщин: позвольте же вас покинуть, мы с подругой уходим».

«Как вам будет угодно, — отвечала хозяйка, которой Бригандос, очевидно, запретил нас принуждать. — Делайте что хотите. Пока преподобные отцы занимаются с этими двумя девицами, вы можете посидеть в гостиной. Не тревожьтесь, мои гости займут вашу комнату ненадолго».

Мы спустились в гостиную. Бесстыдные монахи настолько увлеклись нашими подругами, что мы смогли вернуться к себе лишь с наступлением сумерек.

Климентина явно не желала навестить старого придворного, к кому она не успела зайти накануне, так как пожертвовала своими делами ради мнимых удовольствий. Подруга моя опасалась неожиданного подвоха, но ее предусмотрительность, как мне показалось тогда, начинала походить на манию преследования. Климентина умоляла меня пойти к придворному вместо нее, и я вняла ее просьбам. Поскольку упомянутый субъект не причинил мне ни малейшего вреда, я позволю себе обойти молчанием скучные подробности этого визита.

Три или четыре подобные истории позволили мне неплохо заработать, так что благодаря моим стараниям к концу нашего пребывания в Толедо Бригандос положил себе в карман около сотни пистолей. Наконец, мы получили приказ уладить все свои дела в течение трех недель и готовиться покинуть Толедо. Предводитель должен был ждать нас у лесной опушки, слева от мадридской дороги; попрощавшись с хозяйкой, мы с Климентиной отправились в путь. Донна Лауренсия, похоже, была недовольна тем, что мы не принесли ей никакого дохода.

Вы, вероятно, осудите меня за то, что я не потратила вырученные деньги, чтобы скрыться от этих нечестных людей, — сказала Леонора, обращаясь к своей матери. — Я часто предлагала Климентине бежать вместе со мной, но моя подруга, несмотря на горячее желание отделаться от цыган, постоянно напоминала мне об опасностях такого бегства; не могли же мы, в самом деле, ограбить наших покровителей. Несчастья научили Климентину не только осторожности, но и откровенности; в Мадриде, как это выяснилось из ее признаний, я навряд ли получу от нее какую-либо помощь; более того, сама она надеется в будущем исключительно на мою поддержку. В нашем положении, говорила она мне, не стоит рассчитывать на прежних мадридских приятелей; что же касается ее матери, то она, к прискорбию, давно уже лежит в могиле. Не имея ничего лучшего, моя подруга решила уехать вместе со мной во Францию. Посоветовавшись, мы выработали план совместных действий: мы дойдем с цыганами до французской границы, а потом скроемся в каком-нибудь небольшом городке, откуда при содействии властей легко доберемся до моей родной провинции. Намереваясь навсегда расстаться с цыганами, мы заботливо спрятали в наших платьях несколько квадруплей; эта предосторожность, поверьте мне, была отнюдь не лишней, ведь Бригандос, отправляясь в путь, имел обыкновение тщательно обыскивать всех женщин. Цыганки старались скрыть от своего предводителя кое-какие ценности, но проницательный предводитель, как правило, легко находил припрятанное.

«Мне и так приходится заботиться о вас, — ворчал он, — со мной вы не знаете, что такое нужда; но из общих средств я не позволю вам присвоить ни одного реала».

Мы медленно шли по мадридской дороге; Климентина старалась не отставать от меня ни на шаг; вечером мы остановились на ночлег возле ограды сада в Аранхуэсе; этот сад раскинулся вокруг роскошного загородного дома, построенного Филиппом Третьим; утром мы снова отправились в путь, рассчитывая провести следующую ночь в полульё от Мадрида, в пещере, расположенной у берегов Мансанареса. Там наш предводитель, после обычных для него речей, должен был дать нам указания, как себя вести в Мадриде. Около семи часов утра мы шли по мадридской дороге. Бригандос был неспокоен, по-видимому, терзался какими-то неясными предчувствиями: он как будто знал, что скоро мы попадем в беду. И вот, когда оставалось примерно четыре льё до Мадрида, на нас нападает отряд из тридцати всадников, подстерегавших нас в придорожной рощице. Не успев понять, в чем дело, мы оказываемся в окружении, со всех сторон на нас смотрят дула карабинов, и мы вынуждены покориться.

«Поступайте с нами как считаете необходимым, — сокрушенно сказал всадникам Бригандос, — мы не в состоянии оказать вам сопротивление, да и не собираемся обороняться».

Представьте же себе изумление Бригандоса, когда он, отдав приказ о капитуляции, увидел, что нападающими руководит хорошо ему известный дон Педро, рыцарь Святой Эрмандады, который остался живым благодаря заботам дочери Бригандоса Кастеллины, подобравшей раненого инквизитора в окрестностях Алькантары; невзирая на грозившие им опасности, цыгане лечили и кормили дона Педро в течение четырех дней, пока он окончательно не поправился.

«Злодей, — обратился Бригандос к инквизитору, — так-то ты платишь за добро? Вспомни, кому ты обязан жизнью...»

«Друг, — отвечал этот отъявленный негодяй, — людям нашей профессии чужда сентиментальность, долг для нас превыше всего; быть членами священного трибунала — для нас высочайшая честь, если он прикажет мне перерезать горло родному отцу, я без колебаний подчинюсь этому.[45] Вы задерживаетесь по моему доносу. Мне поручили вас арестовать. Я не испытываю признательности к преступникам, которые должны испытать на себе всю строгость закона».

С этими словами изверг связывает Кастеллине руки, те самые руки, что несколько недель назад омывали кровоточащие раны этого неблагодарного злодея и вернули его к жизни.