Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 40)
«Ну так что же? Пронзите скорей мою грудь, я не хочу запятнать себя преступным развратом! Смотрите: моя грудь открыта, бейте без промаха... Лучше умереть, чем всю жизнь испытывать угрызения совести...»
Слезы потекли из глаз Леонтины:
«Если я и оплакиваю мою смерть, свирепый дон Хуан, то только из-за нашего отца. Я бы окружила его заботой... Со мной он бы наслаждался счастьем и дожил бы до глубокой старости. Варвар!.. Может статься, я любила бы и вас как брата, но вы сами не хотели этого... Оставьте колебания, дон Хуан, пронзите это сердце, содрогающееся от негодования! Сказав правду, я охотно расстаюсь с постылой жизнью... Убейте же меня, я не буду сопротивляться, но не обольщайтесь надеждой, что я вам подчинюсь».
«Ты подчинишься мне или умрешь немедленно!»
«О Боже!.. Какая отвратительная жестокость, с такой черной душой вы недостойны называться моим братом. Напрасно я говорила с вами откровенно».
И, вырвавшись из объятий дона Хуана, она воскликнула:
«Прочь, предатель, прочь, оставь меня навсегда, ненавистный мучитель! Я никому не расскажу о твоих сумасбродных планах и, по крайней мере, не буду раскаиваться в том, что отказалась стать твоей сообщницей».
С этими словами Леонтина ринулась назад, но легко ли бежать по развалинам крепости? Свирепый дон Хуан, ослепленный преступной страстью, одним прыжком настиг несчастную девушку. Жестокий удар кинжалом — и мертвая Леонтина падает на землю к его ногам.
«О Небо! — тут же вскричал дон Хуан, не сводя глаз с несчастной жертвы. — Неужели я лишил жизни ту, ради которой сам был готов пойти на смерть? И теперь, когда надо отомстить за возлюбленную, рука моя предательски дрожит!.. Как видно, меня хватило только на преступление, к моему стыду, я боюсь наказать убийцу. Прочь отсюда!..»
Однако дон Хуан, удерживаемый, как он признался позднее, какой-то непонятной силой, стоял на месте... Словно буйно помешанный, бросается он на истекающее кровью тело обожаемой возлюбленной, осыпает его страстными поцелуями... обращается к мертвой со словами, преисполненными пылкой любви, пытается вдохнуть жизнь в коченеющее тело, отогреть его потоками горячих слез... И вот, потеряв голову от отчаяния, во мраке молчаливых руин заколдованного замка, жестоко страдая от неутоленной любви, дон Хуан осмеливается довести преступление до конца: он лишает невинности ту, у которой только что отнял жизнь...
Когда к дону Хуану вернулся рассудок, юноша содрогнулся от ужаса, ведь он запятнал себя двойным преступлением; терзаясь мучительными угрызениями совести, не отваживаясь на самоубийство, он решил искупить свою вину добровольным признанием и явиться с повинной к властям, хотя и мог рассчитывать на помощь прислуги, да и лошади стояли наготове; дон Хуан, однако же, не двинулся с места. Пораженный ужасом, он тупо смотрел на безжизненное тело... На лице его читался страх и отчаяние... Вдруг ему показалось, что Леонтина по-прежнему находится у него в объятиях, но
«О Леонтина! Я отомщу за тебя, слышишь ты, отомщу, дорогая Леонтина! — кричал юноша. — Леонтина! Я заплачу за твою смерть своей грешной головой и, быть может, искуплю этим невинно пролитую кровь...»
В Толедо дон Хуан сразу же отдал себя в руки правосудия.
Перепуганный коррехидор хочет передать его отцу... и делает это... Но какая новая ужасная сцена!.. Нравственные страдания дона Хуана этим не заканчиваются. Граф де Флора-Мелла только что получил известие о кончине своей неверной супруги. Событие это повлекло за собой катастрофические последствия.
«О мой сын, — сказал герцог де Медина-Сидония дону Хуану после доверительного разговора с графом, — мой дорогой сын, что ты натворил? Не успел я тебя найти, как мне приходится с тобой расстаться! Счастье было так близко, но ты сам предпочел от него отказаться! Мне осталось терзаться угрызениями совести и терпеть выпавший на мою долю позор! Дон Хуан, я твой настоящий отец, граф де Флора-Мелла не имеет к твоему рождению ни малейшего отношения; если желаешь, я могу предъявить тебе неопровержимые доказательства; прочти завещание твоей несчастной матери. К прискорбию, ты сам навлек на себя гибель, причем в то время, когда несчастьям твоим подходил конец».
Взволнованный дон Хуан трясущимися руками хватает листок... Слезы льются у него из глаз; с трудом понимает он смысл написанного; наконец, прочитаны следующие строки из завещания графини:
«Откровенное признание греха, полагаю, позволит мне надеяться на прощение; граф Флора-Мелла не является отцом дона Хуана, которого я родила от герцога де Медина-Сидония. На пороге смерти я умоляю герцога попросить прощения у моего мужа, и прощение это он должен вымолить любой ценой; дон Хуан пусть унаследует титул Медина-Сидония как законный сын и наследник герцога. Требование мое я не подкрепляю соответствующими документами; мое предосудительное поведение и любовь к герцогу всем слишком хорошо известны, так что необходимость приводить письменные доказательства в данном случае отпадает совершенно; лучше искупать грехи, нежели предавать их огласке; отныне моя совесть чиста; как я страдала раньше, зная, что мой муж нежно любит чужого ребенка... О безрассудные женщины! Вы, собирающиеся повторить мои ошибки, подумайте о том, какими страшными угрызениями совести вам придется потом терзаться... быть может, эта мысль удержит вас на самом краю пропасти. К завещанию мне остается добавитъ весьма немногое, и я прошу мужа, чтобы он выполнил мою последнюю волю. Зная о том, что дон Хуан и Леонтина втайне любят друг друга, я умоляю графа де Флора-Меллу соединитъ этих молодых людей брачными узами, ведь после моих признаний их нельзя считать кровными родственниками. Вряд ли дочь моего супруга может рассчитывать на лучшую партию; после свадьбы, смею надеяться, старинные враги станут добрыми друзьями, и с этой сладостной надеждой я схожу в могилу спокойной».
«О Небо! — прошептал дон Хуан, заканчивая читать завещание матери. — Итак, я мог бы стать счастливым!»
«Ты и был им! — вскричал граф. — Ведь я дал согласие... Все необходимые бумаги подписаны, вот они...»
«Сударь, — решительно отвечал дон Хуан коррехидору, — как вы видите, я запятнал себя гнусными преступлениями: я убил любимую девушку, послушную дочь этого уважаемого господина, взявшего на себя заботы о моем воспитании. Таким образом, я вонзил кинжал и в грудь почтенного родителя Леонтины, пришедшего сюда, чтобы оплакать мою судьбу. Отведите меня к месту казни, сеньор; пусть меня казнят всенародно. Это заслуженное наказание. А вы, граф, откажитесь от меня публично, по завещанию вы имеете на это полное право. Вы же, отец мой, забудьте о завещании графини, тогда позор падет только на меня».
Все старались успокоить дона Хуана, чтобы спасти от казни этого необычного преступника. Но усилия эти были потрачены напрасно.
«Мое преступление слишком ужасно, — отвечал дон Хуан, — я должен заплатить за него своей жизнью».
Потом, схватив коррехидора за руку, юноша произнес:
«Пойдемте, пойдемте, сударь, а не то я обращусь к другим судьям; сострадание должно уступить место долгу».
Коррехидор не осмелился ничего возразить, поскольку дон Хуан, твердо решивший искупить своей смертью страшное преступление, готов был броситься к эшафоту. Тем же вечером дона Хуана отвели в тюрьму, где он повторил свое чистосердечное признание в содеянном злодеянии, так что следователю даже не пришлось задавать никаких вопросов. Казнь откладывать не стали, и несчастный юноша заплатил своей жизнью за убийство, которое, как мне думается, можно объяснить природной несдержанностью дона Хуана и его слишком страстной любовью к Леонтине. Между тем весь город его оплакивал, но еще большее сострадание вызывали к себе бедные родители, убитые горем, проливающие горькие слезы; вряд ли герцог и граф оправятся когда-либо от такого удара.
— Ужасная история, — промолвила госпожа де Бламон. — Вот они, печальные последствия супружеской неверности; какие страдания выпадают потом на долю несчастных детей! Законы карают жен за измену суровее, чем неверных мужей, и это меня не удивляет.
— Я же, напротив, не считаю эти законы справедливыми, — возразила ей госпожа де Сенневаль. — Мужчины, злоупотребляя нашей беззащитностью и своим превосходством, нас соблазняют, следовательно, они являются виновниками всех наших зол, и наказывать надо лишь их одних.
— Дискуссия на данную тему может продолжаться до бесконечности, — вмешался в разговор граф де Боле, — по-моему, ни те ни другие не правы, хотя в ваших замечаниях содержится доля истины. Мужчины соблазняют женщин, женщины отдаются мужчинам, и все это совершенно естественно. Главным злом я считаю неравные браки и невозможность развода. Если молодые люди, женившиеся по любви, но затем уставшие друг от друга, смогут спокойно развестись, мы совершенно избавимся от такого явления, как супружеская измена. Это истина, доказанная Сенвилем на примере конституции острова Тамое; впрочем, оставим эти разговоры, ведь мне не терпится узнать продолжение истории нашей прекрасной искательницы приключений, расскажите нам, как вам удалось избавиться от опасностей в Толедо и обрела ли счастье наша любезная Климентина, решившись сделать так называемый