Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 10)
«Ваши доводы безупречны, я ничего не могу возразить, но чувство, возникающее при виде несовершенства земли, заставляет повременить с восхвалениями Творцу, допустившему такие серьезные ошибки».
«Ну а какие восхваления Всевышнему станете вы возносить, если по воле случая попадете в лапы отъявленных негодяев?»
«Ясное дело, никакие».
«Все существующее несовершенно, но поклоняться человек должен только чему-либо безукоризненному, а вот этого идеала мы и не находим в творениях Создателя. Следовательно, поклоняться Богу нет необходимости. О Леонора, попробуйте опровергнуть мои рассуждения, они мне представляются неопровержимыми, попробуйте доказать их ложность, прошу вас».
Философские рассуждения Гаспара заставили меня взглянуть на моего избавителя по-новому: я поняла, что нахожусь рядом с человеком зрелых убеждений, далеким от предрассудков толпы; мое уважение к Гаспару усилилось. В дальнейшем мне еще представится возможность поговорить о философских взглядах Гаспара, а теперь я намереваюсь продолжить рассказ о моих приключениях.
После Хелауэ мы сделали остановку в Машу, крупном селении, расположенном на восточном берегу Нила. Там мы увидели два острова, где росли пальмы, кассия и горькая тыква. На восьмой день пути от Машу мы прибыли в Донголу, находящуюся на границе с Нубией. Донгола окружена прекрасно обработанными землями, простирающимися примерно на одно льё вокруг, а далее тянется песчаная пустыня, один вид которой заставляет трепетать от ужаса. Нил, пересекающий эту прелестную равнину, течет спокойно, но здесь не бывает приливов, которым жители Египта обязаны плодородным илом. Изобилие увиденных нами земель объясняется трудолюбием местных жителей, вынужденных прибегать к искусственному орошению, что доставляет им немало хлопот. Дон Гаспар показал мне обитающих в этой местности лошадей, которые выглядят гораздо лучше, чем хваленые европейские скакуны. Населяют Донголу преимущественно мусульмане, склонные к самым разнообразным порокам, с особенным удовольствием они предаются
Удивительное пристрастие донгольцев к богохульству предоставило Гаспару прекрасную возможность поделиться со мной некоторыми своими философическими положениями, о которых мне трудно умолчать.
«И с чего это люди вообразили, — говорил мне храбрый и благородный Гаспар, — будто бы Верховное Существо, выше которого они не признают ничего иного, это могущественнейшее из существ, которое они считают своим Создателем, будто бы оно гневается, когда кому-нибудь вздумается послать Небесам проклятия? Разве Создатель всего сущего, являющийся, по их мнению, единственным началом всего вокруг, не выше людских оскорблений? Да и кто докажет, что подобные оскорбления когда-нибудь до него доходили? И не кажется ли вполне обоснованной жалоба на Бога, если она исходит из уст страдальца? Разве не выглядит естественным недовольство того, кому причинили вред? Почему бы несчастному не проклинать виновника своих бед? И Господь, допускающий, чтобы зло распространялось по земле, разве не знал, что рискует услышать в ответ вполне обоснованные упреки? Но почему по-прежнему свирепствуют стихийные бедствия? Господь прекрасно знал о том, что люди, испытывая страдания, могут ответить только проклятиями, значит, Бог с безразличием выслушивает эти заслуженные обвинения; но если, повторяю это еще раз, Бог пренебрегает заслуженными им проклятиями, разве он станет из-за них гневаться на людей? Допустим, сильный притесняет слабого. Сильный знает, что неудовольствие слабого выражается только в оскорблениях. Так будет ли он обращать внимание на эти пустые слова, если ему прекрасно известно, что слабый бранится, потому что его притесняют? Если бы Господь был чувствительным к нашим упрекам, он наверняка устроил бы все так, чтобы в адрес повелителя Вселенной отовсюду раздавались одни восхваления. Но Бог так не сделал, он не посчитал нужным устроить мир совершенным, хотя и прекрасно понимал, что люди, страдая от этого, начнут богохульствовать. Следовательно, Бог относится к богохульству абсолютно равнодушно и мы можем, ничем не рискуя, предаваться этому пороку; нас выслушают без гнева и раздражительности, ведь наши оскорбления представляются вполне закономерными; более того, на Небесах потешаются над нашим невежеством, над неспособностью предугадать капризы судьбы, над нашими ругательствами, когда мы по своей глупости попадаем в неприятную ситуацию. Европа погрязла в нелепых предрассудках средневековья, естественная реакция слабого на притеснения сильного и по сей день возводится у нас в ранг религиозного преступления, караемого с бесчеловечной жестокостью. Жалкие проклятия, звучащие в устах слабого, быстро растворяются в воздухе и, следовательно, не могут быть вменены богохульнику в преступление: реальную опасность представляют собой несправедливые притеснения со стороны сильного. Ответы слабого, напротив, выглядят совершенно безобидными. Вы станете возражать: раб явно оскорбит своего господина, если, взяв в руки оружие, нанесет ему жестокий удар. Но ваше возражение ничтожно, ибо в таком случае сильнейшим является отнюдь не господин, но вооруженный раб. В приведенном вами примере господин обладает лишь кажущейся силой, тогда как могущество раба вполне реальное. Если же говорить о Боге, то ваше возражение выглядит совершенно бессмысленным, поскольку Бог превосходит все прочие существа по силе; мы вольны грозить ему любым оружием — победы нам все равно никогда не удастся одержать. Понятно, что любые наши потуги следует рассматривать в качестве слабых попыток сопротивления сильнейшему, до которого даже не доносятся стоны посылающих ему проклятия. Разумеется, сильнейший изрядно повеселится, если он все же услышит оскорбления, ведь он, заслужив их по справедливости, теперь со смехом может вспомнить прошлое. О люди, как глупо создавать себе божество по своей собственной мерке! Вы наивно полагаете, будто Господь гневается на вас из-за слов, которые всего-навсего сотрясают воздух, вы воображаете, будто Бог ничем не отличается от вас...
Ах, давайте же прекратим представлять Всевышнего в образе подобного нам материального существа, которое раздражается, услышав наши проклятия, умиляется, слушая слова благодарности, снисходит до человеческих просьб; но нет, мы по-прежнему желаем видеть в нем земного владыку, чинящего над своими поддаными суд и расправу. Какая мелкая перспектива! Любой, даже самый искренний приверженец такого Бога, по сути дела, ничем не отличается от идолопоклонника. Нет, Господь слишком велик, слишком духовен для всех этих человеческих проявлений; нам оставлено в зависимости от нашей физической организации быть добрыми или злыми, признавать или же отрицать существование Бога, любить его или ненавидеть. Да, физическую организацию мы получаем от Бога, но сам он относится к нашему дальнейшему поведению с абсолютным безразличием; равнодушный к возносимым ему хвалам, презирающий наши оскорбления, неизменно превосходящий нас своим могуществом, чтобы обращать внимание на людские поступки, беспристрастно взирает он на деяния смертных, потому что все в мире происходит по законам железной необходимости. Следовательно, не стоит думать, будто мы получаем награду за молитвы и страдаем из-за богохульства: и то и другое не оказывает на нашу жизнь никакого влияния. Не смешно ли наблюдать за тем, как человек, создание слабое и ничтожное, неспособное на мгновение изменить траекторию движения даже самой маленькой из звезд, начинает воображать, будто его проклятия и молитвы раздражают или ублажают Создателя этого мира, в котором по нашей воле не происходит ни малейшего изменения? Мы, очевидно, сталкиваемся здесь с глупейшим тщеславием: лучше уж считать себя преступником, чем признаться в собственной ничтожности; слабоумные идиоты, люди всю жизнь трясутся от страха, опасаясь совершить какие-то мнимые преступления, вместо того чтобы мужественно и честно признаться в собственном бессилии, но ведь при этом пострадает человеческая гордыня. О Леонора, ведь Бог, существо достаточно могущественное для того, чтобы сотворить этот мир добрым или злым, с абсолютным безразличием выслушивает молитвы и проклятия, одинаково равнодушно взирает на богохульников и людей благочестивых; если бы Бог умилялся при виде жертвоприношений или гневался на смертных за их прегрешения, то тогда он ничем не отличался бы от человека, раздираемого разнообразными душевными страстями; но обладает ли подобное существо творческой энергией, которая есть не что иное, как совокупность всех возможных совершенств? Короче говоря, если богохульство, это слабое оскорбление, которое мы иной раз адресуем Небесам, когда возмущаемся или изнемогаем от страданий, либо по какой-нибудь иной причине, облегчает нам душу, мы можем сквернословить без опасений: Господь на нас за это нисколько не прогневается, ведь он слишком велик, чтобы мстить людям; если бы Бог боялся тех упреков, которые высказывают ему люди, наделенные разумом, то он сделал бы так, чтобы мы вообще не замечали ошибок Провидения, или создал бы мир совершенным».