Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 12)
Несколько слезинок выкатилось из прекрасных глаз этой нежной матери, Алина также была готова расплакаться; взяв сестру за руку, она с состраданием смотрела в лицо Леоноре, рассуждения которой вселяли в нее тревогу. Добрая Алина, конечно же, не считала себя более добродетельной и потому вольной осудить грешную подругу, она просто свыклась с религией, считая что вера в Бога дает счастье в настоящей и будущей жизни. Человек, по каким-либо причинам думающий иначе, казался ей несчастным, а один вид несчастья угнетал нежную душу дочери госпожи де Бламон.
Граф понял, что ему пора вмешаться и успокоить собравшихся.
— Сударыня, — обратился он к президентше, — вы не должны вменять себе в вину заблуждения Леоноры, гоните прочь малейшие угрызения совести; мы будем оплакивать горький жребий Леоноры, не стараясь ее исправить, поскольку успеха нам здесь не добиться: ведь нет ничего другого, за что бы человек так держался, как за свои религиозные воззрения; вы знаете, что даже при приближении последнего часа он не может их изменить.
— Нет, нет! — живо возразила Леонора. — Страх загробного воздаяния, из-за которого смерть кажется столь ужасной в наших глазах, — вот от чего надо избавиться в первую очередь, дабы перейти в мир иной безмятежно; так неужели я откажусь от моих убеждений, которые приносят мне одно благо? Муж, мать и занятия философией делают мою жизнь счастливой. И вот сейчас, видя терзания матери, я перестаю чувствовать себя счастливой. Госпожа де Бламон, на свете нет ничего такого, что бы я не сделала ради вашего блага, но при одном условии: не принуждайте меня добровольно надеть на себя цепи, один вид которых вызывает во мне содрогание от ужаса.
— Прекрасно, — сказал граф, — я считаю вопрос улаженным, так что нам следует перейти к другому — послушать продолжение рассказа Леоноры; мы еще раз убедительно просим ее ничего от нас не скрывать. Мои дорогие прелестные подруги, — продолжал граф, обращаясь к госпоже де Бламон и Алине, — ваша моральная твердость и несокрушимая добродетель, надеюсь, позволят Леоноре говорить откровенно, тогда как присущая вам мудрая рассудительность обнадежит несчастную грешницу, ведь вы будете любить ее и впредь, даже оплакивая ее тяжкие заблуждения.
После непродолжительных объятий с матерью и сестрой Леонора, побуждаемая к тому нетерпеливой аудиторией, продолжила свой захватывающий рассказ.
— Когда мы проезжали окрестности Донголы, проводник каравана попросил у местного царя разрешения посетить столицу; хотя согласие было получено тут же, на деле милость эта не доставила нам удовольствия. Город выглядел омерзительно: пустые, полуразрушенные дома, заваленные грудами песка улицы, повсюду нищета и разорение. Посреди города возвышался неумело выстроенный замок, где располагался гарнизон бедуинов. В обществе голландских негоциантов, которые путешествовали с нашим караваном, я и дон Гаспар имели честь отобедать вместе с правителем Донголы; он восседал за отдельным столом, но пищу всем подали такую же, что и ему.
Дон Гаспар недолго выдавал меня за своего слугу; как только мы посчитали себя в безопасности от преследований Дюваля, мой новый друг представил меня попутчикам в качестве племянника некоего африканского владыки, которому не терпится повидаться со своим родственником. По дороге я научилась свободно объясняться по-португальски и в дальнейшем говорила только на этом языке.
На четвертый день пути, после того как мы покинули Донголу, караван вошел в пределы королевства Сеннар. Из страха быть ограбленными племенами, которые населяют берега Нила выше Корти, мы решили повернуть от реки в пустыню Бихонда — местность, в сравнении с ливийскими песками несколько более приятную: здесь, по крайней мере, росли какие-то деревья. Перейдя пустыню, мы наткнулись на кочевников, живущих в палатках. Кочевники снабдили нас всем необходимым для продолжения путешествия. Наконец мы достигли Харгаби; здесь путешественники могут чувствовать себя как в раю; изобилие продуктов, особенно приятное после изнурительного пути по иссохшей земле, манило нас, и мы решили остановиться в этом краю на несколько суток. По дороге оттуда нам попадались навстречу великолепные акациевые рощи, навевавшие бодрящую свежесть; мы видели множество крохотных зеленых попугаев, рябчиков и каких-то других птиц, неизвестных нам; их веселый щебет делал наше путешествие удивительно приятным. За рощами простирались плодородные равнины, а за ними — город Сеннар.
Позвольте же мне подробнее описать этот город, ибо там с нами произошло несчастье, едва не стоившее нам жизни. Итак, в Сеннаре проживает около трехсот тысяч душ; город показался мне грязным и, к тому же, дурно управляемым; королевский дворец выстроен из красного кирпича, ни о каком едином плане нет и речи: мы увидели некое нагромождение строений, отличающихся неопрятностью и безвкусием. Полы в комнатах там устилают коврами, а обстановка напоминает левантийскую; рядом с дворцом раскинулись сады. В Сеннаре круглый год стоит непереносимая жара, особенно с января по апрель; по религии местные жители — магометане, все они мошенники, негодяи, ханжи и сластолюбцы, так что, едва очутившись в их среде, я думала лишь о том, как бы побыстрее от этого общества избавиться.
Король, которому нас представили, оказался закоренелым развратником и жестоким тираном; возраст его — примерно пятьдесят лет. Приблизиться к нему можно только предварительно разувшись, а царственная физиономия скрывается от глаз подданных под покровом вуали, как будто этот слабоумный боится ослепить присутствующих своим великолепным видом. Когда владыка Сеннара отправляется в свою загородную резиденцию, расположенную в двух льё от города, его сопровождают четыреста конных гвардейцев, двести слуг распевают хвалебные гимны в его адрес, двенадцать рабов несут королевский паланкин, семьсот обнаженных женщин несут на головах плетеные корзины, которые наполнены разнообразной снедью, идущей на обед его величеству; шествие замыкают триста всадников. Кортеж иной раз растягивается на такое расстояние, что король успевает въехать в свою резиденцию, в то время как замыкающие шествие всадники еще топчутся в стенах города. Король, впрочем, волен утопать в роскоши, если на это ему позволяют средства, но его беспримерная жестокость вызвала справедливое негодование путешественников. Она часто возмущает и его подданных, которых он боится, как все деспоты, — вот почему с недавних пор он принялся притеснять путешественников, проходящих через его владения. Мы были заблаговременно предупреждены о грозящей опасности, однако наше проклятое любопытство (его не остановили самые мудрые советы), завело нас в ловушку, одну из тех, в которую, как правило, попадают проезжающие через Сеннар караваны, и мы едва не сделались жертвами кровожадного правителя. Гнусный негодяй обожает острые ощущения, но в особенный восторг он приходит в тот час, когда ему посчастливится посадить на кол преступника, захваченного на месте преступления (замечу, что палач не щадит ни женщины, ни ребенка). С удобством расположившись у окна своего дворца, отстоящего в пятнадцати или двадцати футах от места казни, этот презренный мерзавец, окруженный наложницами, услаждает свой взор жестоким зрелищем казни несчастных. Чтобы увеличить их число, владыка Сеннара обложил караваны многочисленными налогами и запрещениями; малейшее промедление с уплатой или легкое нарушение — и вас сажают на кол. Гаспар, я, а также несколько наших попутчиков стали жертвами одного из таких запрещений, текст которого зачитывался при звуке трубы всякий раз, когда очередной караван проходил через Сеннар. Постараюсь рассказать об этом происшествии поподробнее. Где-то в полульё от города находится невзрачный павильон, в котором якобы хранится
Нам не терпелось взглянуть на это величайшее из чудес света, любопытство пересилило осторожность, и мы поверили тому, что никакого запрета в действительности не существует. И вот, на рассвете следующего дня по приезде в Сеннар, я, Гаспар и наши попутчики: три арабские женщины, два турка, четыре голландских и португальских негоцианта — отправились на экскурсию в павильон Магомета. Нас сопровождали два негодяя, вызвавшиеся проводить нас к нужному месту. Не успели мы подойти к зданию на тридцать шагов, как целый взвод вооруженных ружьями солдат выскочил из находившейся по соседству рощи, где, лежа на животе, они давно уже нас поджидали. Мы попали в окружение, и арестовать нас составляло столько же труда, сколько требуется охотнику для того, чтобы достать запутавшуюся в силках дичь. Увидев одиннадцать пленных, король разразился хохотом, ведь он и не рассчитывал на такую богатую добычу. Нам пообещали, что наказание себя ждать не заставит. Затем нас подвергли осмотру, причем молодость и красота трех арабских женщин ничуть не тронула сурового судью; несчастные бросились было перед ним на колени, моля о пощаде, но им отвечали, что смотреть на женщину, особенно если она переносит пытки так же стойко, как мужчина, необыкновенно приятно.