Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая (страница 70)

Допустим, некто совершил какой-либо проступок, так заставьте его загладить свою вину, принеся пользу обществу, покой которого он осмелился нарушить; пускай он старается изо всех сил, лишь бы общество получило полное удовлетворение и простило ему грехи. Но ни в коем случае не удаляйте его от общества, не лишайте свободы, ибо человек, находящийся в заключении, неспособен сделать добро ни себе, ни людям. В странах, где позволяют себе до такой степени унижать граждан, несчастные жертвы совершенно бесправны, зато мошенники решают все. В этих странах за любым из действий властей скрывается могущество денег или влияние женщин, а любовь к людям и справедливый суд попираются наглыми деспотами и узурпаторами.

Но если бы ваши тюрьмы, где по вашей же вине страдает множество несчастных людей, которые скорее всего лучше тех, кто их туда посадил, или тех, кто их там охраняет, — повторяю, если бы эти неразумные тюремные заключения помогли, я не говорю двадцати или десяти, а хотя бы одному человеку встать на истинный путь, то я, разумеется, посоветовал бы вам продолжать так поступать и дальше, думая, что вина лежит на заключенных, почему-то не желающих исправляться, но не на самом учреждении, которое непременно должно исправлять заблудившихся людей.

Однако же абсолютно невозможно привести хотя бы один тому пример, невозможно показать человека, исправившегося в тюрьме.

Да и как ему стать лучше? Как исправиться в местах гнусного унижения? Разве можно позаимствовать что-либо хорошее от людей, являющихся заразительными образцами алчности, мошенничества и жестокости? Характер заключенного быстро портится, нравственность уродуется, и бедняга превращается в человека низкого, лживого, жестокого, грязного, склонного к измене, злого, угрюмого, вероломного… Одним словом, он становится во всем похожим на тех, кто его окружает. Следовательно, в тюрьмах все его сохранившиеся добродетели полностью заменяются новыми пороками, так что выпущенный на свободу преступник, представляя страшную угрозу для окружающих, думает лишь о том, как бы ему отомстить и навредить прочим людям.[62]

Завтра мы успеем поговорить о законах, и вы лучше поймете систему моих реформ. А теперь, молодой человек, следуйте за мной. Вчера я показал вам прекраснейших островитянок; сегодня же хочу представить вам образцовый отряд моего войска, с помощью которого я способен отразить любую неприятельскую вылазку».

«Позвольте же, мне, мой благодетель, — отвечал я Заме, — перед тем как завершить нашу беседу, узнать, насколько далеко вам удалось продвинуться в изящных искусствах».

«Мы изгнали искусства, связанные с роскошью, — поведал мне этот философ, — здесь разрешены только те их них, что приносят гражданам пользу: земледелие, швейное дело, архитектура и военная служба — вот и все. Остальные искусства полностью мною запрещены, за исключением кое-каких невинных развлечений, которые вы при случае и увидите. Я сам, разумеется, люблю все изящные искусства и у себя дома даже занимаюсь кое-какими из них, но делаю это только в краткие минуты отдыха. Взгляните, — сказал он, открывая передо мной дверь в кабинет, расположенный поблизости от залы, где мы находились, — эту картину написал я; как вы ее находите? Это Клевета, влекущая за волосы Невинность, чтобы предать ее Правосудию».

«Ах! — воскликнул я. — Идея принадлежит Апеллесу, а вы последовали его примеру».

«Да, — отвечал мне Заме, — Греция подала мне идею, а Франция — конкретный пример.[63]

Пойдем же, друг мой, наша пехота нас ожидает, мне не терпится показать вам моих солдат».

Центральная площадь была заполнена тремя тысячами молодых людей, обмундированных по европейскому образцу и построенных повзводно; во главе каждого отряда стояли офицеры.

«Вот они, — сказал мне Заме, — мои герцога, бароны, графы, маркизы, мои каменщики, ткачи, плотники, мещане, а если сказать о них немногими словами — мои добрые и верные друзья, готовые защищать свою родину ценою собственной жизни. На острове, помимо столицы, насчитывается пятнадцать менее крупных городов; каждый из них может послать примерно такую же армию; значит, для обороны наших берегов мы всегда готовы выставить около сорока пяти тысяч человек. Пойдемте побыстрее вперед, ведь они должны двинуться в порт, как только раздастся сигнал тревоги. Ради развлечения сейчас мы такой сигнал и подадим.

На выдвинутых вперед бастионах постоянно находятся мелкие гарнизоны; мы идем на крайнюю башню, чтобы водрузить на ней флаг — сигнал тревоги: из города сразу замечаешь знамя, поднятое на такую высоту. Самое большее через шесть минут — я нисколько не преувеличиваю — пехота, оставшаяся на городской площади (а до порта, кстати говоря, расстояние в четверть льё), займет свои места на различных укреплениях, нацелив пушки на неприятеля.

Сразу же после поднятия знамени, — продолжал свои пояснения Заме, — на вершинах окрестных гор разжигают костры. Там круглые сутки дежурят часовые, сменяемые раз в неделю. Ополченцы, увидев костер, собираются вместе и спешат на помощь, причем они настолько хорошо обучены, что отряды из наиболее удаленного города, что расположен отсюда на расстоянии тридцати льё, подходят к порту самое большее через пятнадцать часов по объявлении тревоги. Наша армия тем самым увеличивается по мере усиления опасности, и если первые попытки врага проникнуть сюда будут успешны, а на это уйдут те четырнадцать или пятнадцать часов, необходимые мне, чтобы собрать все войско, — повторяю, если враг, несмотря на все чинимые ему препятствия, все-таки высадится на берег, там его уже будут поджидать сорок пять тысяч солдат».

«Такие меры защиты гарантируют вам победу, — сказал я Заме, — войска, находящиеся на кораблях наших океанских флотилий, слишком незначительны, чтобы преодолеть ваше сопротивление. Осмелюсь утверждать, что спокойствие вашего острова никогда не будет нарушено и вы сможете без помех завершить строительство счастливой цивилизации на благо вашего народа… Между прочим, ныне в очередное плавание вышел знаменитый Кук, англичанин, великий мореплаватель, имеющий, кроме того, славу дипломата и государственного мужа».

«Если он англичанин,[64] то я его не боюсь, — возразил Заме, — ведь эта воинственная и одновременно честная нация скорее поможет мне провести реформы в жизнь, чем будет стремиться мне противодействовать».

В сопровождении отряда солдат мы возвращались в город по главной аллее. По пути воины искусно маневрировали, демонстрируя тысячи отработанных движений, причем все время с отменной точностью и приятной легкостью.

Сотня самых красивых и прекрасно сложенных юношей была приглашена отужинать вместе с Заме. Как и женщины, присутствовавшие за столом накануне, юноши участвовали в бесхитростных играх, а кроме того, с изящной ловкостью упражнялись в борьбе и кулачном бою.

Мужчины на Тамое, как правило, отличаются красотой и хорошим телосложением. В зрелом возрасте они редко бывают ниже пяти футов и шести дюймов; некоторые же из них достигают еще большего роста. Высокий рост, вместе с тем, нисколько не вредит правильности пропорций тела. Черты лица у них тонкие и нежные, возможно даже слишком нежные для мужчины; глаза очень живые; рот несколько великоват, зато очень свежий; кожа белая и тонкая; волосы роскошные, весьма приятного каштанового цвета. Движения их по большей части отличаются ловкостью, осанка — благородством и мужеством, а разговаривают они с учтивым достоинством.

«Природа щедро одарила их», — сказал мне Заме, заметив, что я с удовлетворением разглядываю юношей.

Тут Сенвиль, не решаясь живописать кое-какие подробности в присутствии женщин, попросил разрешения уединиться с мужчинами. Нам он шепотом поведал о том, что, по мнению Заме, в мире не существует такой страны, где бы мужские половые органы достигали больших размеров. В силу же другой прихоти природы, женщины там мало приспособлены для этих чудесных орудий, так что Гименей редко торжествует без посторонней помощи.

«Мой друг, я пообещал вам рассказать о законах, — обратился ко мне на следующее утро этот достойный всяческого уважения друг человечества, — давайте же подышим воздухом в тени итальянских тополей. Недалеко от города я насадил несколько тополиных аллей, прибавив и другие растения, вывезенные мною из Европы. Прогулки на открытом воздухе благоприятствуют мудрой беседе, а идеи приобретают печать возвышенности. Суровость наказаний, — продолжал старец, — крайне возмущала меня, когда я знакомился с европейским управлением.[65]

Кельты оправдывали свой лютый обычай приносить человеческие жертвы тем, что боги будто бы не успокоятся до тех пор, пока жизнь убитого человека не будет искуплена смертью другого; не так ли и вы стремитесь оправдать себя, не переставая ежедневно приносить несчастных в жертву у алтарей Фемиды? Если вы караете смертной казнью убийцу, не поступаете ли вы, по сути дела, как варвары, думавшие искупить насильственную смерть одного кровью другого человека? Когда же вы, наконец, поймете, что зло не излечить посредством его удвоения, так что второе убийство, совершенное уже вами, ни к чему хорошему привести не может, от него только заливается краской стыда добродетель и оскорбляется природа».