Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая (страница 71)

«Выходит, преступление не надо наказывать? — изумился я. — Но как в таком случае избавиться от злодеев, ведь в других государствах, в отличие от вашего, их не счесть?»

«Я не говорил, что нужно оставлять преступников в покое, однако же я думаю, что следует лучше, чем это делалось до сих пор, различать безобидные проступки и действия, явно нарушающие общественный порядок. Как только удастся обнаружить преступный умысел, мы несомненно должны попытаться искоренить зло, освободив нацию от болезни, но успеха здесь добиваются отнюдь не при помощи наказаний. Закон, если он действительно мудр, никогда не будет налагать иной кары, кроме той, что, сохраняя жизнь нарушителя, исправляет его на благо государства. Но если закон предусматривает одни лишь наказания, его следует считать неправедным. Более того, он становится ненавистным, если преследуется только одна цель: даже не стараясь исправить оступившегося — погубить его; не стремясь сделать человека лучше — навести на него страх; совершить гнусное деяние, полностью уподобившись разбойникам — не извлекая при этом ни малейшей выгоды. Человек получил от Неба лишь два дара — жизнь и свободу; только они искупают все наши злоключения. Но если мы обязаны жизнью и свободой одному Господу, один Господь и имеет право нас их лишить.

Кельты понемногу приобщались к цивилизации, входили в общение с римлянами, и те, покорив их своей власти, содействовали смягчению нравов, так что постепенно эти племена, отказавшись от прежней жестокости, перестали приносить в жертву богам стариков и военнопленных. Преступников, правда, они продолжали закалывать у подножия алтарей, поскольку сохраняло силу нелепое мнение, будто бы боги благосклоннее всего взирают на пролитие человеческой крови. По мере развития вашей цивилизации побудительные причины казней изменились, но привычка проливать кровь все-таки сохранилась. Теперь вы уже не приносите жертв богам, алчущим крови, как вы имели обыкновение поступать ранее, нет, вы лишаете людей жизни, прикрываясь законами, считающимися мудрыми, поскольку они дают вам благовидный предлог сохранить древние обычаи. Видимость правосудия на деле прикрывает желание оставить в силе ужасные пережитки, от которых вы никак не можете отказаться.

Давайте исследуем, какими должны быть законы в государстве и в чем состоит польза законов.

Если рассматривать людей в чисто естественном состоянии, говорит Монтескьё, мы обнаружим в таком сообществе только одно: слабый всегда бежит прочь от сильного, причем угнетенные не борются и не оказывают ни малейшего сопротивления. Законы же учреждаются ради установления в обществе равновесия, они должны привести всех к согласию.

Но делают ли они это? Вводят ли они столь необходимое равновесие? Что выигрывает слабый от учреждения законов, ведь теперь права сильнейшего, вместо того чтобы принадлежать тому, кто обязан ими обладать по природе, становятся достоянием любимца фортуны? У несчастного просто меняется господин, угнетают же его с прежней силой. Итак, он выигрывает только то, что его существование обставляется немного большим количеством формальностей.

Ныне все идет по-другому, чем в естественном состоянии, так что самым могущественным оказывается отнюдь не тот, кто наделен большей физической силой: чаша весов склоняется в пользу фаворита случая, человека знатного или богача. Весы правосудия всегда подчиняются воле тех, кто держит их в своих руках, а вот на долю прочих бедняг выпадает одно презрение, беспросветное рабство или меч правосудия…

Так что же приобрело человечество от учреждения законов? Дикарь, живущий в состоянии честной борьбы за существование, разве выглядит хуже, чем человек цивилизованный, то есть лживый, вредный, несправедливый, мучающий и обращающий в рабство себе подобных?

Лучшим свойством законов, утверждает ваш знаменитый Монтескьё, нужно считать гарантию гражданам политической свободы определенного свойства: человек, охраняемый законами, может не опасаться нападений со стороны другого лица. Но что выиграет гражданин, если, защищенный от равных себе по положению, он подвергнется атаке лиц более могущественных? Неужели ему так уж и выгодно жертвовать частью собственной свободы ради сохранения в целости оставшейся части, ведь в действительности он теряет и ту и другую?

Основным законом, тем не менее, остается закон природы, единственный, который действительно необходим человеку. Если в душе злоумышленника не отпечатались слова: «Никогда не делай другому того, чего бы ты не хотел претерпеть по отношению к самому себе» — вряд ли он остановится из страха перед законами, ибо, для того чтобы изгнать из души естественное сдерживающее начало, ему пришлось приложить неизмеримо больше усилий, нежели те, что требуются для презрительного отношения к законам. Если человек действительно удерживается от зла одним естественным законом, ему ничего другого не требуется; когда же ломается эта главная преграда, то наше право уже не остановит преступника. В первом случае, следовательно, закон никому не нужен, а во втором он становится совершенно бесполезен. А теперь примите во внимание огромное множество разных обстоятельств, когда закон, не особенно полезный или вообще ненужный, вдруг становится в высшей степени опасным: злоупотребления показаниями свидетелей, поразительная легкость, с которой их можно подкупить, путаные признания виновного, причем их значимость сходит на нет после применения пытки,[66] большая или меньшая пристрастность судьи, подкуп его с помощью взятки или запугивание угрозой расправы. Есть множество причин, из коих я указал вам лишь часть и от коих зависят счастье, честь и жизнь гражданина… А как быть с той зловещей легкостью, с которой судейские привыкли истолковывать законы по своей воле? Не становится ли таким образом закон орудием их страстей, но отнюдь не сдерживающим началом для прочих?

Если закон может быть истолкован судьями по-разному, то, при всей своей нерушимости, не будет ли он неизменно использоваться во зло? Разве законодатель преследовал цель наполнить закон тем смыслом, которым угодно будет его наделить прихотливой фантазии исполнителя? И не должен ли был он прямо указать на возможность такого истолковывания его, если бы считал допустимым или необходимым?

Итак, для одних закон явно недостаточен, а для других бесполезен, но в обоих случаях употребляется во зло, представляя собой немалую опасность. Теперь вы должны признать, что человек, пользующийся покровительством законов, несмотря на кое-какие преимущества, очень многое теряет, ибо его жизнь сопряжена с огромными опасностями. Кроме того, ради достижения общественного спокойствия необходимо пойти на существенные жертвы. Но давайте рассуждать.

На свете не так уж и много людей, которые бы более трех раз в жизни подвергались опасности стать жертвой правонарушений — я имею в виду нынешнее время и прежде всего цивилизованные города. Между тем человек, принадлежащий к далекой от цивилизации нации, в течение той же жизни рискует в двадцать или тридцать раз больше; именно тогда, оказавшись в незавидном положении, он двадцать или тридцать раз сожалеет о том, что лишен покровительства законов.

Но пусть европеец, прислушавшись хотя бы на секунду к голосу собственной совести, спросит у себя, сколько раз в жизни законы жестоко подавляли его страсти, превращали его таким образом в существо глубоко несчастное. Когда будет подведен точный баланс полученных благодаря законам благ и перенесенных под тяжестью этого ига несчастий, все станет ясно, и он признается в том, что в тысячу раз предпочтительней освободиться от столь тягостного груза, чем тащить его на себе и дальше: выигрыш невелик, а потери огромны.

Пожалуйста, не обвиняйте меня в том, будто в качестве наглядного примера я выбрал людей, наделенных дурными качествами. Нет, я все время имею в виду порядочных граждан и требую от них только искренности. Итак, если закон, вместо того чтобы служить человеку, третирует его; если вместо ожидаемых защиты и покровительства гражданин становится в десять, двенадцать, пятнадцать раз несчастнее, — значит, закон этот употребляется во зло, он опасен и бесполезен, как я только что вам это доказал. Более того, он подстрекает к гнусной тирании. Выслушав мои выводы, вы должны со мной согласиться, что лучше претерпеть по доброй воле малое зло, могущее возникнуть после отмены кое-каких законов, чем жертвовать счастьем и жизнью человека ради того призрачного спокойствия, которое они нам обещают.[67]

Но из всех законов ужаснейшим, несомненно, будет тот, в силу которого обрекается на смерть человек, уступивший велению страсти, когда страсть оказалась сильнее его. Я не стану здесь исследовать истинность предположения, будто бы человек действительно обладает правом обрекать на смерть себе подобных, не стану останавливаться на доказательствах, свидетельствующих о том, что такого права он не мог получить ни от Бога, ни от природы, ни от первых законодательных учреждений, когда законы принимались и когда люди согласились принести в жертву какую-то часть свободы ради сохранения оставшейся части. Я опущу все эти подробности, поскольку их убедительно исследовали многие светлые умы, а для того чтобы показать вам жестокую несправедливость аналогичных законов, остановлюсь лишь на последствиях, от которых страдают люди, подпавшие под их власть.