Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая (страница 69)

«Но вознаграждения, которыми вы удостаиваете людей заслуженных, — сказал я Заме, — непременно вызовут зависть, ведь когда кто-нибудь отмечается наградой, независимо от ваших намерений он уже отличается от прочих. Разве я не прав?»

«Опять заблуждаетесь, заслуженные награды только подстегивают соревнующихся, никогда не разжигая чью-либо зависть. С этим пороком мы начинаем бороться с детства наших воспитанников, приучая их подражать тем, кто хорошо выполняет какую-нибудь работу, и даже стремиться, если возможно, превзойти их. Но завидовать никому не следует, ибо из-за зависти человек страдает, его душа находится в удрученном состоянии. Зато усилия, направленные на то, чтобы превзойти какого-нибудь прекрасного работника, приносят чувство внутреннего удовлетворения, что мы всячески приветствуем. Эти принципы, внушаемые детям чуть ли не с колыбели, позволяют полностью выкорчевывать даже слабые зачатки ненависти. Дети стремятся достичь результатов других или даже превзойти их, но отнюдь не ненавидеть; так все понемногу становятся добродетельными».

«А наказания? Какие наказания вы применяете?»

«Очень легкие, ведь они сообразуются с преступлениями, встречающимися среди островитян. Мы стыдим преступника, но никогда не лишаем его чести; с того мгновения как общество оттолкнет от себя обесчещенного человека, ему не останется ничего, кроме безысходного отчаяния. Это печальные следствия, не способные привести ни к чему доброму: несчастный неизбежно должен сделать грустный выбор между самоубийством и виселицей. Но если, отказавшись от ужасных предрассудков, отнестись к нему чуть терпимее, то его можно вернуть в лоно добродетели и даже побудить когда-нибудь совершить героический поступок. Наши наказания ограничиваются вынесением публичного порицания. Я хорошо изучил характер моего народа. Люди здесь чувствительные, гордые и честолюбивые. Если они ведут себя плохо, я стараюсь выставить их на смех; когда гражданин совершает какое-нибудь серьезное преступление, его водят по городским улицам в сопровождении двух глашатаев, зычными голосами извещающих о том, каким проступком обесчестил себя этот человек. Поразительно, насколько эта церемония противна островитянам: они едва ее выносят, вот почему я прибегаю к ней в особо тяжелых случаях.[61] Легкие нарушения я исправляю иначе. К примеру: какая-нибудь семья нерадиво возделывает участок, доверенный ей государством. Тогда я перевожу эту семью в другой дом, стоящий на необработанной земле, поэтому, чтобы добыть пропитание, лентяям приходится трудиться с удвоенной энергией. После того как у них проснется любовь к труду, я возвращаю им прежний участок.

Что касается преступлений против общественной нравственности, то виновники, живущие в других городах острова, обязаны носить на своей одежде определенный знак, а если это жители моей столицы, я запрещаю им показываться мне на глаза, так как никогда не принимаю у себя ни распутного мужа, ни жену-прелюбодейку. Испытав такое унижение, островитяне приходят в отчаяние. Здесь меня все любят, и всем известно, что двери моего дома всегда открыты для людей, уважающих добродетель, следовательно, нужно вести порядочную жизнь или же навсегда лишиться общения со мной. Итак, они исправляются и меняют прежний образ жизни. Вы не представляете себе, сколько людей мне удалось наставить на путь истинный при помощи этих невинных средств. Чувство чести для мужчин — сдерживающее начало; умея им управлять, можно заставить человека сделать все что угодно. Но если постоянно размахивать хлыстом, мы лишим граждан храбрости, унизим их и в конце концов погубим. Нам придется все время возвращаться в нашей беседе к данному предмету: мне хочется поделиться с вами некоторыми моими идеями относительно законодательства. Думаю, я смогу тем вернее рассчитывать на одобрение с вашей стороны, чем яснее вы увидите, что идеи эти принесли счастье моему народу.

Если говорить о раздаваемых мною наградах, — продолжал Заме, — то они ограничиваются воинскими званиями. Разумеется, все граждане — прирожденные солдаты, всегда готовые защищать родину; здесь среди них не делается различий. Но кто-то же должен вести их на врага, поэтому я и учредил воинские звания с целью поощрить заслуги и таланты. Добрый каменщик таким путем становится лейтенантом государственных воинских подразделений; гражданин, чей разум и добродетель признается единодушно, удостаивается звания капитана; славный земледелец будет майором и так далее. Все это, безусловно, химеры, но они льстят самолюбию. Никогда не следует прибегать к очень жестоким наказаниям, и в такой же мере не надо придавать большого значения наградам; лучше всего остановиться на таком средстве, что максимально затрагивает самолюбие. Используя самолюбие и честь, вы поощрите граждан выполнять любые задачи. Но правильно выбрать средства удается лишь после изучения человеческой природы, поэтому я не устаю повторять, что это познание, эта наука — первейшее искусство, коим должен вооружиться законодатель. Я прекрасно знаю, что гораздо удобнее иметь (как у вас в Европе) равные наказания и награды, что-то вроде ослиных мостов, по которым пройдут как мелкие, так и крупные нарушители, приемлемо это для нас или нет. Несомненно, это удобнее, но является ли то, что удобнее, наилучшим? Ведь ваши наказания в действительности никого не исправляют, а награды так мало льстят самолюбию. Сумма пороков в итоге остается примерно той же, добродетелей ни на одну не становится больше, так что и по прошествии столетий вам не удалось исправить порочную природу человека».

«Но у вас существуют, по крайней мере, тюрьмы? — спросил я Заме. — Эти узилища, необходимые в любом государстве, надеюсь, не забыты при вашем мудром правлении?»

«Молодой человек, — отвечал мне законодатель, — я удивляюсь тому, что, при всей вашей рассудительности, вы, тем не менее, задали мне этот вопрос. Разве вы не знаете, что тюрьма — опаснейшее и худшее из возможных наказаний, юридический пережиток, взятый на вооружение тиранией и деспотизмом? В древности человека, которому предстояло предстать перед судом, необходимо было иметь поблизости, поэтому его, вполне естественно, заключали в темницу. Обычай этот сохранился во времена варварства, поскольку такая жестокость (как и все прочие суровые меры) могла возникнуть лишь среди людей, ослепленных невежеством. Бестолковые судьи, не осмеливаясь в неясных случаях ни осудить, ни оправдать ответчика, посчитали для себя лучшим оставить его в тюрьме, очистив, таким образом, свою совесть. Да, они не лишили его жизни, но и не возвратили обществу. Можно ли было придумать что-либо более нелепое?

Если человек совершил преступление, ему должен быть вынесен приговор, а если окажется, что он невиновен, то его надо выпустить на свободу. Любое другое решение неправильно и порочно. Придумавшие это гнусное учреждение, вероятно, пытались оправдаться, уверяя, будто бы тюрьма исправляет человека. Но как плохо знали они человеческую природу, если предполагали, будто бы заключение способно дать такие результаты! Негодяя нельзя исправить в изоляции от людей; напротив, его нужно вернуть обществу, пострадавшему от его действий. Тогда общество будет наказывать преступника ежедневно, и только такая школа может его исправить. Но когда он, всеми оставленный, пребывает в роковом одиночестве, в беспомощном состоянии, пороки его только усугубляются, кровь кипит, мысль волнуется. Будучи не в силах удовлетворить свои желания, он укрепляется в преступных наклонностях и выходит из тюрьмы злодеем хитрым и опасным. В самом деле, тюремщики, вооруженные цепями, скорее похожи на укротителей диких зверей, но человек — подобие Господа, сотворившего Вселенную, — не должен терпеть такого унижения.

Если гражданин в чем-либо провинится, нужно позаботиться об одном: наказание, если вы желаете поступать справедливо, должно принести пользу ему или обществу. Любая другая кара есть не что иное, как бесчестие. Заключенному тюрьма, разумеется, пользы принести не может: мы уже видели, что среди бесчисленных опасностей, связанных с этим видом пытки, человек делается только хуже.

Когда заключение производится тайно — а именно так предпочитают действовать во Франции, — оно также не приводит ни к чему хорошему: люди, ничего о том не ведая, не страшатся такого наказания.

Короче говоря, тюрьмы — непростительное злоупотребление, ничем не оправданное и достойное всяческого осуждения; отравленный ядом кинжал, попавший в руки узурпатора или тирана; бесчестная монополия, доходами которой пользуются заковывающие людей в цепи владыки и негодные плуты, живущие за счет попавших в эти цепи несчастных, — плуты, способные на любую клевету и ложь, лишь бы продлить мучения своих жертв; опаснейшее из средств, легко даваемое семьям, чтобы ожесточиться против одного из родственников, будь он виновен или нет, и безнаказанно излить на него ненависть, вражду, ревность и месть остальных родственников. Заключение, наконец, есть беспричинное злодеяние, есть действие, противоречащее конституции каждого государства, и взято оно на вооружение королями только из-за слабости подчиненного им народа.